Хлопнуло, и рябого крутануло на месте. Он сел в снег, но фузею из рук не выпустил.

Я подхватил его под мышки и поволок к задку наших саней. По снегу за нами потянулась цепочка красных капель.

— Пусти! — Рябой мотал головой и цеплялся за фузею здоровой рукой. — Дай я ему хоть раз пальну!

— Молчи! Ногами греби!

Рябой заскреб каблуками по снегу, но помогал плохо. Тащить его пришлось почти на себе.

Мы почти добрались до задка саней, когда прямо над нами оказалась лошадь. Пар валил у нее из ноздрей, и копыта топтали снег у самой моей головы.

Швед в седле перегнулся вниз. Лицо у него было молодое, безусое и злое. Он перехватил палаш острием вниз, чтобы колоть сверху. В кого он метил, в рябого или в меня, я так и не понял.

Я оглянулся, но помощи ждать было неоткуда. За соседними санями виднелся Прохор. Подлекарь лежал ничком, зажав голову руками, и старался не выглядывать. Рядом с ним вжимался в снег Тимоха.

Отползти я бы уже не успел. Я рванул фузею из рук рябого, и на этот раз он ее отпустил.

Целиться было некогда. Я ткнул ствол вверх, шведу в грудь, и дернул спуск.

Кремень щелкнул, и на полке пшикнул порох. Через миг фузея грохнула и больно ударила меня прикладом в плечо.

Шведа сорвало с седла. Он перевалился через конскую шею и рухнул по ту сторону саней. Лошадь шарахнулась и понеслась по дороге без седока.

Все вокруг затянуло пороховым дымом. Я лежал на спине рядом с рябым и ничего не видел дальше вытянутой руки. Плечо после приклада ныло, и сердце колотилось у самого горла.

Где-то впереди коротко и зло крикнули по-шведски. Топот покатился прочь, к ельнику, и понемногу затих. Видно, с другого края обоза наших набежало больше, чем шведы рассчитывали.

Я отбросил фузею и сел. Руки у меня тряслись, и унять эту дрожь никак не получалось.

Ветер понемногу растащил дым. Я поднялся на колени и заглянул через борт саней туда, куда упал швед.

Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Шапка у него откатилась в сторону, и светлые волосы рассыпались по снегу. На груди, на синем сукне, расплывалось темное пятно.

Было ему лет двадцать, не больше. Еще минуту назад он хотел меня заколоть. А теперь он лежал мертвый в снегу и уже не дышал.

Я прислушался к себе. Вины я не чувствовал, угрызений совести тоже. Радости от того, что попал, не было и подавно. Внутри просто гудела пустота, и больше ничего.

Захотелось поскорее забыться в работе. Благо дела вокруг хватало, и начинать надо было с рябого.

— Дай-ка сюда руку, посмотрю, — велел я ему.

Рукав у него потяжелел от крови до самого локтя. Я распорол толстое сукно складным ножом и отвернул края. Пуля прошла через мякоть выше локтя навылет, и кость, похоже, не задела.

Я выдернул из сумки флягу и плеснул вином на рану с обеих сторон. Рябой взвыл сквозь стиснутые зубы и дернулся.

— Потерпи, сейчас жечь перестанет.

Я сложил два куска холста подушечками и прижал к ране с обеих сторон. Сверху я туго примотал их лентой, виток за витком. Такая повязка сама давит на рану и держит кровь, даже если руку не беречь.

— Руку-то мне не отнимут, Васька? — Рябой смотрел на меня снизу и почти не моргал.

— Кость цела, и пуля навылет вышла. Заживет, и будешь опять свою фузею с плеча на плечо таскать.

— Васька! Цел⁈ — Кузьма плюхнулся рядом со мной на колени, без шапки и весь в снегу. — Я из головы обоза бежал, думал, все, побили вас…

— Цел я, Кузьма, цел. Держи ему руку вот так, выше сердца, и не опускай, так кровь тише пойдет.

Кузьма обхватил руку рябого обеими ладонями и поднял ее повыше. Сам он все косился через сани туда, где лежал швед.

Вся стычка заняла меньше времени, чем у нас обычно уходило на привал.

Пороховой дым окончательно рассеялся, и теперь стало видно весь обоз. Солдаты капрала бродили между санями и окликали своих по именам. Кто-то поймал под уздцы шведскую лошадь и теперь не знал, куда ее девать.

У седла болтались две кобуры с пистолетами. Над ними тут же сцепились двое солдат, и каждый тянул добычу к себе.

— Ишь, делить взялись! — Капрал протолкался к ним и забрал пистолеты себе за пояс. — Лошадь в обоз, под раненых пойдет.

Двоих наших шведы убили. Их отнесли к саням капрала и накрыли солдатскими плащами.

Раненых сносили к нашим саням, и я считал их, пока несли. Вместе с рябым набралось двенадцать человек.

Больше всего было порубленных. Шведы били палашами сверху, с седла, и чаще всего доставалось головам, плечам и рукам. Одному рассекло щеку, другому кисть. У третьего шапку прорубило вместе с кожей на темени.

Молодой, что застрял в снегу, сидел у полоза и зажимал плечо. Сквозь пальцы у него сочилась кровь. Палаш рассек ему сукно и кожу наискось, но рукой он двигал свободно.

Того, кого конь сбросил под сани, вытащили за ноги. Он дышал мелко и часто и прижимал локоть к боку. При каждом вдохе он морщился и старался дышать пореже.

Хуже всех был солдат с пулей в бедре. Штанина у него намокла до колена. Сам он лежал на спине и смотрел в небо. Губы у него стали серыми.

С него я и начал. На ходу выдернул из сумки жгут, сыромятный ремень с палкой. Затянул его на бедре выше раны.

Палку я закручивал, пока кровь не встала. Солдат охнул и вцепился пальцами в снег.

— Терпи, ногу тебе сбережем, — сказал я ему.

— Вассили! — От головы обоза бежал Келлер, и дышал он тяжело. Он оглядел меня с головы до ног и шумно выдохнул. — Живой! Слава Богу, живой. — Тут радость у него с лица сошла, и заговорил он уже по-деловому. — Кто здесь самый тяжелый?

— Вот этот, Иван Федорович. Пуля в бедре, жгут я только что наложил.

Келлер опустился на колени прямо в снег и разрезал штанину. Он глянул на закрутку и на миг поднял брови.

— Гут, Вассили. Пулю здесь доставать не стану, в снегу да на ветру. Сейчас затяну рану потуже, а в дороге ослабим и поглядим, коли боевая жила цела, закрутку понемногу отпустим.

Он наложил на рану толстый валик из холста, туго забинтовал бедро ниже жгута и оставил закрутку на виду. Руки у него так и мелькали, и ни одного лишнего движения он не делал. Работать с ним в паре было одно удовольствие.

Еще в прошлый раз Кузьма шепнул мне, что прежде Келлер брался за закрутку только перед самой пилой, когда отнимал руку или ногу. Перетягивать живую конечность просто ради остановки крови немец начал с моей подачи: я-то по старой памяти крутил жгуты всякому, кто сильно кровил, даже не ведая, что здешние лекари боятся закруток как антонова огня. Келлер еще в избе увидел, смекнул быстро и перенял мою повадку без лишних слов.

Так что можно сказать это нововведение получилось у меня невольно. По крайней мере с Келлером. Теперь вопрос — воспримут ли его другие лекари в большом лагере? Особенно если учесть, что здешние уж очень консервативны, насколько мне сказывали.

Из-за соседних саней наконец выбрался Прохор. Он был в снегу от шапки до валенок и отряхивался с обиженным видом.

— Ишь, нашли время по лесам шастать, ироды, — бормотал он. — Порядочному человеку и дух перевести не дадут.

Келлер поднялся с колен и оглядел раненых. Похоже, он прикидывал, как поделить их на троих. На это ему хватило нескольких мгновений.

— Герр Лобанов, вы не возьмете того, что с плечом? — Келлер даже не обернулся. — И тех двоих, с руками. Тех, кому рассекло головы, я беру себе. Остальные на тебе, Вассили. Прошу, не мешкайте.

— Возьму, Иван Федорович, как не взять, — Прохор тяжело вздохнул. — Все на Прохора, всегда все на Прохора.

Ворчать он не перестал, но к молодому подсел сразу. Прохор промыл ему плечо уксусом из своей склянки и стянул края раны холстом. Перевязку он наложил уверенно, хоть и не так ловко, как Келлер. Как бы я к Прохору ни относился, дело свое он знал.

Аксинья принесла с саней охапку чистого холста и молча свалила мне на колени. Кузьма отдал руку рябого подержать соседу и теперь бегал между нами с перевязками. Где надо, он держал раненых и то и дело косился на меня. Видно было, что он хочет что-то сказать, да все не решается.