Я перевязывал раненых одного за другим и больше ни о чем не думал. Солдату с рассеченной кистью я свел края раны. Потом прибинтовал ему ладонь к дощечке, чтобы в дороге он ее не тревожил.

— Пальцы-то шевелиться будут? — спросил он и с тревогой поглядел на свою руку.

— Будут, если не станешь повязку дергать. Через неделю ложку сам удержишь.

Потом я осмотрел того, кого сбило конем. Ребра под пальцами были целы, только каждый вздох отдавался ему болью в боку. Грудь я ему бинтовать не стал. Тугая повязка на ребрах только мешает дышать.

— Ушиб это, — сказал я ему. — Дыши глубже, хоть и больно. Неделю поноет и пройдет.

Когда все двенадцать были перевязаны, я достал из сумки связку чистых бирок.

— Дай-ка тесак, зарубки нарезать, — попросил я ближнего солдата. — Ланцет на такое тупить жалко.

Тот молча вынул тесак и протянул мне рукоятью вперед.

Рябому и еще пятерым, кто мог идти сам, я вырезал по одной зарубке. Молодому с плечом, тому, кого сбило конем, и еще троим досталось по две. Раненому в бедро я вырезал три зарубки и повесил бирку ему на шею.

Двоим под плащами бирки были уже ни к чему.

Я окликнул капрала, и тот подошел. Лицо у него почернело от пороха, и голос совсем сел.

— Ну, чего там у тебя? — прохрипел он. — Говори скорей, нам тут торчать не с руки. Швед, того гляди, с подмогой вернется.

— Двоих людей дай, капрал. Раненых на сани положить надо по зарубкам. У кого три, того только на спину.

Капрал кивнул двоим своим, и те взялись за раненого в бедро.

— Вы его под спину берите, — подсказал я. — И ногу не роняйте.

Солдаты уложили его в сани так бережно, что тот даже не застонал. Капрал проследил за ними и только потом пошел вдоль обоза дальше.

Келлер вытер руки снегом и выпрямился. Потом он поглядел на фузею рябого у саней и перевел взгляд на меня.

Немец покачал головой, но о выстреле не сказал ни слова. Вместо этого он кивнул на мою сумку.

— Вино на кого тратил, вечером мне все скажешь. Сдается мне, отчет сегодня выйдет длинный.

Прохор закончил с перевязкой и вернулся к своим саням. Швед лежал всего в двух шагах от того места, где прятался подлекарь. Прохор долго смотрел туда и жевал губами.

Совсем недавно, на привале, он напоминал мне о долге. Теперь он молчал и мял шапку в руках.

— Спасибо, голубчик, — буркнул он наконец, глядя куда-то мимо меня.

Ответа Прохор ждать не стал и тут же накинулся на Тимоху.

— Ты чего столбом встал? Сумку мою кто понесет?

Тут Кузьма наконец решился и хлопнул меня по плечу. Хлопнул он, конечно, по тому самому, которое ныло от приклада.

— Лихо ты его, Васька! — выпалил он. — Я и не знал, что ты из фузеи палить умеешь!

— Да ты, брат, стрелок, — хохотнул Бурый с соседних саней. — Того и гляди белке в глаз попадешь!

Куда попадет пуля, я и сам не знал, когда дергал спуск. Говорить об этом Бурому, наверное, не стоило. Пусть лучше думает, что я и правда белке в глаз попаду.

Тимоха подхватил сумку Прохора и полез в сани. Оттуда он обернулся и долго не сводил глаз с фузеи у саней. Глаза у мальчишки были круглые.

Пока я перевязывал раненых, солдаты сняли с убитого шведа все его добро. Теперь Кузьма свалил на край наших саней целую охапку и довольно шмыгнул носом. Рядом стоял солдат капрала со скаткой на плече, снятой с седла шведской лошади.

— Держи, Васька, это все твое.

— Это что еще такое, Кузьма?

— Как что? Трофеи твои! — Кузьма даже руками развел. — Ты ж шведа уложил, значит, все, что при нем было, тебе и достается.

Сверху лежал палаш в ножнах на широкой перевязи. Я потянул клинок из ножен до половины. Этим самым палашом швед и метил в нас с рябым.

Под палашом лежал длинный кавалерийский пистолет. Рядом была кожаная сумка с зарядами в бумажных обертках и парой запасных кремней.

— Пистоль тебе капрал велел передать, — пояснил Кузьма. — Коня-то этого самого шведа, что от наших саней понес, ребята на дороге поймали. Капрал рассудил, что один пистоль твой по праву. А второй, говорит, себе оставлю, мои ребята коня ловили.

Солдат скинул с плеча скатку и встряхнул ее. Это был длинный синий плащ из толстого сукна с широким воротником. Я провел по нему ладонью. Крови на плаще не было.

— Сукно-то какое, Васька! — Кузьма пощупал край плаща. — Не нашим плащам чета. В таком хоть в чистом поле ночуй, никакой мороз не проймет.

— Сапоги мы себе взяли, Васька, не взыщи, — солдат переступил с ноги на ногу. — Тебе они все одно велики, а нам по снегу топать.

— Берите, мне и в валенках тепло.

— Трогай, ребята, пока швед не вернулся! — заорал капрал из головы обоза.

Возницы разобрали вожжи, и сани одни за другими поползли дальше через ельник.

Кузьма зашагал рядом с нашими санями. Уже на ходу он сунул мне в руку кожаный кошель на шнурке. Тяжелый мешочек глухо звякнул. Я распустил шнурок и вытряхнул на ладонь пару монет.

Всего там было с десяток серебряков чужой чеканки и горсть медяков. На одной монете был выбит король в профиль, на другой какой-то орел. Своих денег у меня до сих пор не водилось. Выходило, что швед, сам того не желая, выдал мне подъемные.

— И что мне со всем этим делать, Кузьма?

— Твое оно теперь, тебе и распоряжаться. Хочешь, выменяй у провиантмейстера чего, хочешь, придержи на обмен, мало ли что понадобится. А то и купи себе чего. Жалованья-то нам еще долго не видать, разве что в лагере, как обустроимся.

Кузьма оглянулся на соседние сани и понизил голос.

— Только кошелем при людях не тряси. Народ в обозе всякий.

Отказываться я не стал. С пистолетом за поясом мне в другой раз хоть будет чем ответить. Только сперва надо научиться из него стрелять. Из фузеи рябого я пальнул не глядя. Второй раз так может и не повезти.

Палаш был тяжелый, и махать им я не умел. Но и тут поучиться бы не мешало. Шведы ходят у самой дороги, и всяко в жизни может пригодиться.

Я сунул пистолет за пояс и спрятал кошель поглубже за пазуху. Потом скинул тулуп и надел шведский плащ.

Руки под плащом остались свободными, и рукава больше не путались в повязках. Работать в таком было куда удобнее.

Палаш с сумкой я завернул в тулуп и положил обмороженному под ноги. Тот покосился на сверток и поджал колени.

Дальше потянулась неделя дороги, и шведов мы больше не видели.

Ночевали мы в пустых деревнях, а раз и вовсе в чистом поле, у костров. По ночам еще крепко морозило, но днем снег под полозьями садился и темнел. Весна была уже близко, и в полдень с еловых веток капало.

Капрал гнал обоз с рассвета до темноты и на привалах никому не давал засиживаться. Шведскую лошадь он запряг в сани с ранеными, и тянула она не хуже наших.

Пулю из бедра бойца Келлер достал в тот же вечер, на первом ночлеге. Я держал раненому ногу, а Кузьма светил лучиной. Крупную боевую жилу свинец, к счастью, миновал, поэтому закрутку мы осторожно распустили еще в дороге, оставив только тугую давящую повязку, и нога у солдата осталась теплой.

Через пару дней у молодого отекло плечо. Он кривился, когда шевелил рукой, и все норовил почесать повязку.

— Не чеши, — я отвел его пятерню. — Расчешешь, и я тебе уже ничем не помогу.

Я развязал холст и осмотрел рану. Края у нее покраснели, и кожа вокруг была горячей на ощупь.

Я выпросил у Келлера новую щепоть соли и развел ее в кружке теплой воды. Этим рассолом я промыл рану и наложил сверху мокрую соленую тряпицу. Соль хорошо тянет на себя дурную сукровицу и не дает ране загноиться.

— Ой, щиплет, Васька! — зашипел молодой и дернул плечом.

— А ты думал, я тебя медом мажу? Раз щиплет, значит, чистит. Потерпи, к утру полегчает.

К утру краснота и правда спала, и молодой даже попросил добавки к ужину.

Порубленные заживали кто быстрее, кто медленнее, но воспаления не было ни у одного. Рябому я менял повязку каждый вечер. Рана у него затягивалась чисто, и пальцами он шевелил уже без гримасы.