Прохор сжал пальцами край полушубка, переводя взгляд с меня на Тимоху. До него начало доходить, чем пахнет ложная клятва перед штабным офицером.

— Тебе легко говорить, — прохрипел он. — За тобой полк, мне же тут при голландце оставаться. Он меня со свету сживет.

— Соврешь под крестом — прямо со двора в кандалах пойдешь за лжесвидетельство. Скажешь правду — мы Фогеля так прижмем, что ему не до вас станет.

Прохор зашелся глухим кашлем и долго не мог перевести дух. Я придержал его за плечо, пока приступ не прошел.

— Вспомни лучше, что именно ты у реки слышал, — попросил я. — С самого первого слова.

— Слышал, как ты Семену говорил, будто струсил и пойдешь с повинной сдаваться, — буркнул Прохор.

— А кто тогда заговорил первым?

Подлекарь нахмурил лоб, припоминая зимний вечер.

— Семен. Он спросил: «Итак, принес, что я просил?»

— Верно. Денег он с меня требовал за молчание. В ответ я пригрозил, что сам пойду к начальству и расскажу, как он меня три дня покрывал и деньги тряс. Что с Семеном после этого сталось, помнишь?

— Побелел он, — Прохор приподнялся на локте. — Труханул и сразу на попятный пошел. Пошутили, мол, по-свойски, чего сразу к начальству…

— Вот это завтра майору и повторишь. Все, от начала до конца, без утайки.

Прохор снова посмотрел на спящего мальчишку.

— Я ведь его у сожженной деревни подобрал, когда война началась, — тихо проговорил он. — Сидел один в золе у горелого плетня и даже не плакал. Так при мне и остался.

Теперь я твердо знал, ради кого Прохор завтра скажет правду.

— Про Тимоху от меня никто ни слова не услышит, — пообещал я.

Прохор долго смотрел мне в лицо. Потом вытянул из-за ворота рубахи медный крестик на шнурке и прижал к губам:

— Вот те крест, Василий. Скажу все как было.

Он перевел дух, снова взялся за ложку и выскреб миску до дна.

Поздно вечером я распаривал в котле с кипятком два широких куска бересты, пока кора не стала мягкой и гибкой. Евсей светил мне горящей лучиной и ворчал, что я перевожу дрова на пустяки. Горячую бересту я разложил на лавке и придавил тяжелым поленом, чтобы она не свернулась обратно в трубку.

Шина требовалась простая и жесткая. Две длинные полосы бересты лягут по бокам ноги от паха до самой лодыжки. Сверху их стянет широкое кожаное кольцо с упором в тазовую кость. Тогда шина при шаге не поползет вверх, нога не согнется ни в бедре, ни в колене, и раненые мышцы останутся в покое. Весь вес возьмут на себя костыль и здоровая нога.

— Это что ж ты мне такое ладишь, Василий? — Павел следил за мной со своих саней, заложив руку за голову. — Чисто берестяной лапоть до пояса.

— Это чтобы ты завтра до ворот дошел и рану не порвал. Береста к утру высохнет и станет тверже доски.

Я нарезал ремни из старой упряжи, которую выпросил у обозного. Верхнее кольцо изнутри подшил мягкой овчиной, чтобы кожа не натирала пах. К полуночи все было готово, и я подсел к Павлу на край саней:

— Завтра майор захочет увидеть своими глазами, что ты живой и при ноге. Выйдешь из сарая на костыле, постоишь у ворот и сразу вернешься на сани.

Павел нахмурился и приподнялся на локте:

— На костыле? Ты хочешь, чтобы я перед штабным офицером на палке скакал? Драгун с клюкой — срам на весь полк. Сам до ворот дойду, на двух ногах.

— На двух ногах ты завтра к вечеру на погост поедешь.

Он недоверчиво повел плечом. Пришлось объяснить проще:

— У тебя в глубине раны жила перетянута тонким конским волосом. Встанешь на ногу полным весом, напряжешь бедро — узел сорвет. Кровь внутри хлынет так, что я ее руками не удержу. Тогда останется только пила голландца.

Павел угрюмо уставился на перевязанное бедро. Про кровь он мне поверил, но мириться с позорной палкой все равно не хотел. Тогда я выложил утреннюю новость:

— Был я сегодня в нашей роте, Павел. Капитан оставил гнедого в книге за тобой. Пока лежишь, на нем долговязый в разъезды поездит, а как встанешь в строй — заберешь коня обратно.

— Неужто сам капитан за мной записал? — Павел даже сел прямо, забыв про больную ногу.

— Сам, при лекаре. Коня мы тебе отстояли, теперь твоя очередь ногу сберечь.

Драгун шумно выдохнул и откинулся обратно на солому:

— Уел ты меня. Ладно, давай свою палку. До ворот дойду, и сразу на место.

Ворота скрипнули, в сарай боком протиснулся Кузьма. Под мышкой он нес длинный березовый костыль с перекладиной наверху. Костыль я заказал ему еще днем.

— Принимай работу, — Кузьма прислонил костыль к саням. — Высоту по твоему плечу мерил, вы с драгуном как раз одного роста.

Перекладину Кузьма плотно обмотал мхом и обшил сверху мягкой кожей. Без такой подушки твердое дерево быстро пережало бы подмышечный нерв, и рука начала бы неметь до самых пальцев.

Вдвоем мы уложили ногу Павла в затвердевший берестяной желоб и затянули ремни поверх штанины. Павел только крякнул, когда верхнее кольцо уперлось в таз.

Пока я проверял нижние ремни, Кузьма присел рядом на корточки и тихо, с оглядкой на печь, проговорил:

— По сараю, Васька, слух ползет. Захар давеча услыхал, как ты с Прохором за печкой толковал. Будто ты и не Васька вовсе, а драгунский чин. Я мужикам сразу сказал, что ты из господ. Давно ведь приметил, как ты с капралами да с писарем разговариваешь. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты ж мне друг, брехать не станешь?

— Не стану. Долматов моя фамилия, из дворян — так мне сегодня капитан в роте сказал. Больше я и сам ничего про себя не знаю.

Кузьма замолчал и поскреб бороду. Я помнил его рассказ за кашей про деревенского барина-самодура, от которого он сбежал в армию. Сейчас он явно прикидывал, кем я ему стал после такой новости.

— Барин, значит, — протянул он без радости. — А я тебя Васькой кликал да по плечу хлопал…

— Так и дальше зови. Для тебя я прежним Васькой и остался.

Кузьма повертел в пальцах щепку и бросил ее в солому:

— Скажи мне тогда одно. Вернут тебя завтра в полк к своим, а со мной как будет? Заберешь с собой хоть в обоз, хоть помощником? Или бросишь тут одного при голландце?

Обещать лишнего я не мог, потому что денщик мне по штату не положен, да и что со мной будет завтра, я не знал. Вилять перед другом я тоже не собирался.

— Наперед загадывать не стану, Кузьма, сам не знаю, где завтра окажусь. Скажу одно: своих я не бросаю. Где сам устроюсь, туда и тебя вытянуть постараюсь.

Кузьма серьезно кивнул — такой ответ устроил его больше пустых обещаний. Поднявшись, он протянул Павлу руку:

— Ну, драгун, давай пробовать.

Вдвоем мы подняли Павла с саней. Он налег подмышкой на костыль и шагнул по мосткам. Раненая нога в жесткой берестяной шине шла ровно на весу и досок не касалась. Первые два шага вышли шаткими, дальше он приноровился и до столба у ворот дошел твердо.

У дверей Павел развернулся, сам прошагал обратно к саням и утер рукавом пот со лба:

— Держит посудина! — он с уважением похлопал ладонью по бересте на бедре. — В ране совсем не тянет, будто в седле сидишь.

Кузьма стоял рядом и смотрел на мои руки — со сбитыми костяшками, въевшейся в кожу золой и волдырем от горячего котла на ладони.

— Настоящий барин горшки за больными не выносит, — негромко сказал он. — Лишь бы руки у тебя те же остались.

Секунд-майор из штаба дивизии приехал ближе к полудню. Осадив коня у ворот, он спешился и бросил поводья одному из двух конвойных драгун. Сапоги майора были забрызганы весенней грязью выше колен.

Это был сухой, жилистый служака лет пятидесяти, с коротким седым ежиком волос и красными от недосыпа глазами.

Келлер встречал его у входа; следом подошли остальные. Фогель шагал неторопливо, постукивая тростью по доскам. За ним держался денщик, а чуть поодаль у угла верхнего сарая встал невысокий рыжеусый Семен.

Писарь прижимал к груди приходную тетрадь. Последним из верхнего сарая прибежал запыхавшийся Митрофан и стянул шапку.