— Не ради меня, а для казенного учета. Учет ведь на тебе.

— Вот я без твоих подсказок и учитываю!

Он повернулся, собираясь обойти меня по мосткам, но я шагнул вперед и развернул перед ним принесенный лист. На бумаге было расчерчено пером пять прямых столбцов: «День», «Принят живым», «Привезен при смерти или мертвым», «Выписан», «Умер в сарае».

— Это что еще за грамота? — писарь недовольно сощурился, но бумагу из моих рук взял.

— Тут каждый больной на своем месте. Кого привезли с обозом уже мертвым, того я записываю в этот столбец, а возница при свидетелях ставит против записи крест. Тогда чужого покойника никто на сарай не спишет. А кто вышел в строй здоровым, тот ставит свой крест здесь.

Писарь долго водил ногтем по ровным графам. Сначала он брезгливо кривил губы, потом задумался. Похоже, он один вел все восемь сараев и перед приездом майора тонул в списках. Разграфленный лист снимал с него половину беготни. Наконец он поднял на меня глаза и заговорил уже мягче:

— А что, толково. Бери, коли сам взялся. Будешь сам свою бумагу вести, а я перед приездом майора только цифры перепишу. — Он сложил лист пополам и вернул мне. — Только уговор: сами считать взялись — сами перед проверяющим и ответите. У меня по ведомости за тобой семеро покойников записано, а на доске твоей всего четыре черты. Вот и сводите как знаете, а не сойдется — спрос с тебя, не с меня.

Писарь с радостью сваливал на меня свою работу вместе со спросом, а мне только того и надо было.

— Сойдется, — пообещал я. — Пометки возниц пойдут с сегодняшнего дня. Так где драгунский полк стоит?

Писарь вздохнул и вытащил из-за пазухи истрепанную приходную тетрадь.

— Эх, служба… — проворчал он, листая страницы. — Полковых писарей ротные и чаркой угостят, и гривенник сунут, чтобы бумагу побыстрей выправили. А у штаб-лекаря гроши платят, да еще за всех отвечай… Нашел. Драгун твой третьей роты. Полк ихний за Свислочью стоит, в слободе у водяной мельницы, там при амбарах и коновязи.

— Спасибо, писарь, выручил.

— Выручил, да не задаром, — буркнул он, пряча тетрадь, и зашагал дальше по мосткам.

Я проводил его взглядом. У верхнего сарая писарь прибавил шагу, к Митрофану даже не заглянул и свернул прямиком к крыльцу Фогеля. Похоже, через пять минут голландец узнает, что я наводил справки про драгунский полк у мельницы.

Уже затемно я пошел к Келлеру в избу. Перед этим я выварил его щипцы в щелоке, начистил до блеска и завернул в чистую тряпку пулю из бедра Павла.

Немец сидел за столом у раскрытого погребца, дорожного ящика для посуды и склянок. Перед ним поверх бумаг стояли початый штоф и две оловянные чарки. Келлер, который вписывал в ведомость каждую каплю казенного вина, сейчас пил сам. Мне стало не по себе еще до того, как он заговорил.

— Садись, Вассили, раз уж пришел, — глухо сказал он, не поднимая головы.

Я положил на стол щипцы и развернул тряпку. Келлер взял сплющенную пулю, покатал ее на ладони и усмехнулся одним углом рта:

— Говорят, Хендрик вчера стоял над твоим драгуном с кислым лицом. Будто у него самого ногу отняли. Хорошая работа. Только радоваться нам с тобой рано.

Он налил обе чарки до краев и одну подвинул ко мне.

— Утром я был у дьяка Преображенского приказа, по делу нашего торговца с беленой. Дьяк меня под конец и спросил, с чего это наш штаб-лекарь драгунами занялся. Хендрик вчера у него был и просил выписки по драгунским полкам: кто из драгун с зимы в бегах числится. — Келлер повертел чарку в пальцах. — Зачем штаб-лекарю беглые драгуны, Вассили? Я вижу только одно. Он ищет, чем ударить по моему ученику к приезду майора, а через тебя и по мне. Да и ты позавчера за того драгуна так бился, будто родню спасал.

Он выпил и снова наполнил свою чарку. Я к своей пока не притронулся.

Выбор у меня был простой. Если промолчу — Келлер выйдет к майору вслепую, и Фогель ударит по нему моим прошлым. Если скажу правду, немец по долгу службы может сегодня же сам отвести меня к караулу. Только я больше не мог врать человеку, который уже пьет из-за меня.

Я выпил свою чарку залпом. Вино обожгло горло и на пустой желудок сразу ударило в голову.

— Тогда выслушайте меня, Иван Федорович. Рассказ будет долгий.

Я рассказал ему все с самого начала. Начал с соломы, на которой очнулся без памяти в одной исподней рубахе. Закончил Семеном у реки и Прохором в кустах. Про Тимоху и украденный штоф я промолчал.

— А вчера тот драгун, которого мы с вами спасли, пришел в себя и меня узнал. — Я поставил пустую чарку на стол. — Капрал драгунского полка Василий Долматов. Пропал без вести в ночном бою на мосту под Гродно. Это я и есть.

Келлер молча смотрел на меня, и лицо у него не дрогнуло. Потом он медленно отодвинул от себя штоф.

— Ты мне про драгуна не все сказал, Вассили. Позавчера, когда брал у меня щипцы.

— Тогда я о себе ничего не знал. Теперь знаю хотя бы имя и чин и пришел к вам первым. Можете сдать меня сейчас сами, а можем вместе сломать Фогелю хребет.

Немец не ответил. Он встал из-за стола, отошел к темному оконцу и постоял там спиной ко мне.

— Знаешь, почему Хендрик не может достать меня напрямую? — глухо спросил он, не оборачиваясь. — Я тебе однажды сказал, что на то есть особые причины.

— Сказали. И еще сказали, что у вас своих грехов хватает.

— Мы с ним вместе учились в Лейдене. Перед самым выпуском меня ночью позвали к бедной роженице — повитуха там уже ничего не могла сделать. Права лечить без диплома у меня еще не было. Но я пошел, а Хендрик увязался со мной свечу держать да инструмент подавать.

Он вернулся к столу и тяжело опустился на лавку.

— Мать и ребенка я тогда спас. А через неделю на нас донесли. На суде я назвал только себя, и меня выгнали без диплома. Хендрик в углу промолчал и через месяц стал доктором.

— Выходит, он вам обязан.

— Обязан тем, что я его не выдал. И не может мне этого простить, потому что тогда я втянул его в это дело и увидел его трусость. — Келлер покачал головой. — Много лет я о нем не слыхал и, признаться, не скучал. Дивизию ему, видно, дали недавно, пока мы с обозом по деревням стояли. Бумаги шли от штаба, его подписи на них я не видел. А пришли в Минск, и вот он, мой начальник. Дождался.

Он снова взялся за штоф, но наливать не стал, только плотно заткнул горлышко пробкой.

— Завитки твои на бумаге я давно приметил, Вассили. Так пишут те, кого с малых лет учили домашние учителя. Видно, капрал ты непростой. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Евсей мне про твою глиняную трубку все уши прожужжал. Только драгунского капрала не учат вынимать пулю глиняным чубуком, когда от раненого отказался штаб-лекарь. Кто ты такой? Шпион или самоучка, каких я на своем веку не встречал?

— Будь я шпионом, пришел бы я к вам с правдой накануне смотра?

Келлер долго молчал, глядя на огонек свечи. Похоже, он прикидывал, стоит ли ему сейчас ввязываться в драку с Хендриком. Потом он резко отставил штоф в сторону.

— Ну уж нет, второй раз я ему не уступлю, — голос его снова стал сухим и твердым. — Беглого мужика Хендрик при майоре раздавил бы без труда. А капрал, которого в полку считают пропавшим в бою, — совсем другое дело. Особенно если этот капрал только что спас драгуна своего же полка от пилы штаб-лекаря.

— Значит, идем в полк?

— Завтра поутру, вдвоем. Я напишу рапорт твоему ротному о спасенном солдате и о том, что тебе в бою отшибло память. Пусть в полку сами подтвердят, кто ты таков, раньше Хендрика.

В сарай я вернулся уже за полночь. Больные спали, только у печи дремал Захар.

Когда я проходил по мосткам мимо места Павла, драгун вдруг выбросил руку из-под рогожи и крепко ухватил меня за рукав.

— Василий, нагнись-ка, — тревожно зашептал он, оглядываясь на спящие ряды. — Худо дело. Вечером, пока тебя не было, денщик голландца в сарай наведывался. Увидал по кафтану, что я драгун, и давай про тебя выпытывать — не нашего ли полка ты беглый. Я отбрехался, сказал, что в жару лежал и никого в лицо не признал. Да только денщик и без меня довольный ушел. Похвалился на прощание, что Семена нашего они уже сыскали. Говорит, сидит теперь этот Семен у голландца под замком и ждет майора, чтобы тебя при всех на чистую воду вывести. Так что времени у тебя, господин капрал, совсем не осталось.