Все трое МУУРовцев неверяще переводили взгляды с меня на мишени. Наконец Саушкин изобразил аплодисменты, несколько раз хлопнув в ладоши:

— Браво, молодой человек! Я помню одного поручика, тот тоже мог стрелять с обоих рук, но ему приходилось раза в два больше тратить времени на стрельбу. Ваш отец не согласится ли стать нашим инструктором по стрельбе? Если он смог научить одного, то наверняка сможет и остальных.

— Его отец погиб в Гражданскую, он настоящий герой, сам товарищ Ворошилов наградил его революционными красными шароварами. Но где твой батя так научился стрелять не закрывая глаза, я не понимаю!

Я пожал плечами:

— Мне бы пару револьверов выдать, товарищ Панов. Сами видите, что с двумя револьверами эффективность моя как сотрудника резко возрастет.

Саушкин указал пальцем на мой правый сапог:

— Я смотрю, вы, молодой человек, ножик с собой таскаете?

Я вытащил из-за голенища нож:

— Вчера отобрал у соседа по коммуналке, когда он на меня с ним полез по пьянке.

Панов взял нож, повертел в руках:

— Сталь дерьмо, но в качестве неожиданного аргумента будет полезен. Наш новичок хвастался, что помимо умения стрелять он еще и мастер драться. Говорит, что бокс знает так, как сами англичане его толком не знают.

Я потупил взор и добавил:

— А еще я немного приемы борьбы знаю, в том числе и от ножа.

Панов хмыкнул и направил лезвие моего ножа в мою грудь:

— Защищайся тогда, Степа!

Мое тело, хоть и не тренировано, но мозг подал ему правильные команды и я на автоматизме при тычке в грудь провел прием боевого самбо с подсечкой, а затем добавил элемент айкидо и падающий было лицом вниз Панов, полетел по кругу и я его как можно мягче приложил спиной о доски.

Саушкин повторил аплодисменты:

— Нам в сыске подобные приемы демонстрировал знаток японской борьбы джиу-джитсу. Этому тоже ваш отец научил?

Я кивнул, решив все валить на почившего геройской смертью отца.

— Тогда я со спокойной душей могу тебя, Степан, отпускать на задания! — Панов поднялся, потирая кисть руки — Ловко у тебя получается, я успел только увидеть как мои ноги выше моей головы взлетели. Придется тебя, Степан, загрузить обучением наших сотрудников стрельбе и борьбе. Как ты, товарищ Саушкин, ее назвал? Джиу-джитсу?

— Точно так! Думаю, что проверять товарища Петрова на владение боксом не стоит, как считаете, товарищ Панов?

Достав карманные часы, Саушкин заторопился:

— Извините, господа-товарищи, но мне пора, сейчас должны пару задержанных доставить, а меня на месте нет.

Я непонимающе посмотрел вслед старому сотруднику сыска и Панов усмехнулся:

— Пошли, поглядишь и сам все увидишь.

Оказалось, что в Москве сейчас действовал такой порядок: всех задержанных милицией в течение суток в различных районах города утром следующего дня доставляли в стол приводов МУРа. Тут проводилось установление личности, причастность к другим преступлениям, опознание, если таковое требовалось, фотографирование и регистрация задержанных. Во время этой процедуры Саушкин обычно сидел в сторонке и наблюдал, как дежурный по столу приводов беседовал с каждым из доставленных.

Вот и сейчас мы с Пановым прошли в уголок и сели рядом с Саушкиным.

Началась беседа как обычно с самых стандартных вопросов:

— Кто такой? Фамилия, имя, отчество.

— Иванов Степан Петрович.

Если ответ был правильным, Саушкин в подтверждение молча кивал головой. Если нет, что бывало гораздо чаще, он спокойно заявлял:

— Врет. — и обращался к дактилоскописту Еремейкину, который вел картотеку МУУРа: — Алеша, найди-ка карточку: Фролов Петр Евсеевич, мещанин, одна тысяча восемьсот семьдесят второго года рождения, домушник, воровская кличка Крюк. Проходил по делу о краже из мехового магазина братьев Спандаровых.

Преступник к опознавателю с извинениями:

— Простите, Владимир Матвеевич, думал, пройдет. Всего-то единый раз и довелось встретиться с вами. И когда это было? В пятнадцатом, а то и раньше.

— В феврале шестнадцатого, голубчик. И все равно врать негоже. До седых волос дожил, бородищу вон какую отпустил, а правды все боишься, — назидательно поучал Саушкин. — Нехорошо, нехорошо, голубчик. Следующий!

Так перед опознавателем МУРа ежедневно проходили все задержанные органами милиции столицы.

Я, подивившись памяти этого человека, поспешил за Пановым, который поманил меня за собой.

Мы вернулись в канцелярию, где я забрал все свои бумаги, за исключением направления из Парткома, справки из МГУ и характеристики комсорга и расписался за получение удостоверения, в котором на моей вклеенной фотографии красовалась свежая печать МУУРа.

— Вот. Не потеряй. И фамилию мою не поминай, если что.

Удостоверение было серое, картонное, с моей вклеенной фотографией и свежей печатью МУУРа, оттиск которой ещё лоснился. Я держал его в руках и думал о том, что тридцать лет носил в кармане совсем другую книжечку — красную, с золотым тиснением, — и ни разу не испытал такого странного, почти детского чувства: «я снова кто-то».

Потом Панов провёл меня в оружейку — маленькую комнату без окон, с железной дверью и решёткой на лампе. За столом сидел кладовщик с лицом человека, который всё знает про все револьверы мира и ни во что не верит. На полках лежали наганы рядами, смазанные, с обмотанными паклей барабанами; отдельно — винтовки, шашки, коробки с патронами.

— Выбирай, — сказал Панов.

На моё счастье, я знал, что искать. Критериев было несколько. Револьвер должен удобно лежать в руке, не перевешивая в какую-то сторону. Барабан должен поворачиваться легко, без заеданий: у «Нагана» спуск самовзводный, с длинным ходом, — кому-то такой кажется тугим, кому-то комфортным, но ход должен быть равномерным, без рывков. И в механизме не должно быть сильного износа, задиров или ржавчины.

Я перебрал шесть или семь, взвешивая каждый в ладони, проворачивая барабан, пробуя спуск. Один отложил сразу — люфт. Второй — ствол с раковиной у дульного среза. Третий был хорош, но рукоять скользила. Четвёртый и пятый я взял: оба садились в руку как влитые, барабаны ходили мягко, спуск был ровным.

Панов наблюдал за мной молча, не комментируя ни слова, и я знал, что он запоминает каждое движение.

Вложив выбранные револьверы в кобуры, я нацепил их на выданный мне потертую офицерскую портупею с дополнительными плечевыми лямками. У офицерского снаряжения такие ремни помогали фиксировать поясной ремень под весом снаряжения и не давали ему сползать.

«Блин, где бы еще сыромятной кожи достать, чтобы изготовить себе кобуры скрытого ношения?»

Эти слова я похоже сказал в слух, так как Панов опять почесал свою макушку и заявил:

— С этим я тебе помогу, только ты потом покажи что получится, если твои кобуры, как говоришь, скрытого ношения, будут полезны, для остальных тоже сыромятную кожу придется доставать.

После получения оружия Панов отвел меня в кабинет, на котором криво была закреплена табличка с надписью "Бригада по борьбе с бандитизмом!

Несколько старых обшарпанных столов и табуреты составляли интерьер помещения. Арсений сидел за одним из столов и подмигнул мне.

Панов подвел к столу, на котором стоял телефонный аппарат:

— Это твой непосредственный начальник, Бахматов Леонид Лаврентьевич, инспектор Московского управления уголовного розыска. С Арсением Беловым ты уже знаком, а это еще один сотрудник бригады, Влас Филиппов. Пётр Георгиевич Секачёв отсутствует, он на задании. С ним познакомишься позже. Вон тот стол вроде свободен, можешь его занять.

Затем указал на меня:

— Леонид Лаврентьевич, Степан Петров будет служить под твоим началом. Несмотря на свои девятнадцать лет, как видишь, парень крепкий и боевой.

— Арсений уже рассказал как он сначала с двух рук мишени поразил, а затем вас, Алексей Петрович, повалял по полу.

Выйдя из-за стола, мой новый начальник протянул руку для рукопожатия:

— Нам такие боевые ребята во как нужны! — проведя ребром ладони по горлу, Бахматов вздохнул — за пару лет уже двенадцать человек МУУР потерял. Раз ты могешь и стрелять и драться, будешь нас учить. А то вон Арсений в корову с ста шагов не попадет.