— Это да, — вздохнул парень и тут же направился к столу.

Марья Ивановна нашла меня, когда я пытался протиснуться к выходу. Домоправительница взяла за локоть и подвела к столу.

— Поздравления подождут. Садитесь, Александр Васильевич. Вам нужно поесть.

— Я же поел в Гильдии…

— Ага, Василий Фридрихович сказал. Два бутерброда. Это, по-вашему, поели?

Передо мной появилась тарелка, почти над ухом хлопнула пробка. Денис извинился перед матерью, получил от Лены салфетку и занялся разливом. Люди подвигались, освобождая места, передавали через стол тарелки. Дверь не закрывалась: приходили те, кто успел уйти домой и вернулся, узнав новости.

Когда подняли первый тост, я тоже встал.

— Спасибо вам. Всем, кто сегодня здесь, и тем, кто не смог прийти. Пока я готовился, вы держали мастерскую на плаву, выполняли заказы, занимались учениками. Я мог думать об экзамене, потому что знал: здесь всё будет в порядке благодаря вам.

Воронин чуть наклонил голову. Бельский поднял бокал.

— За наш Дом, — закончил я. — За людей, которые в нём работают и за друзей!

Мне ответили так громко, что зазвенела посуда.

После этого говорить по очереди перестали. Кто-то начал спорить, когда именно в Гильдии появится мой портрет. Сомов попросил прислать фотографию знака, чтобы рассмотреть повнимательнее, и ему тут же протянули ещё два телефона.

Я смеялся, отвечал и никак не мог допить один бокал: меня всё время отвлекали.

Мастерская гудела так, как не гудела даже в самые загруженные дни. Отец сидел через два места от меня и слушал Егорова. На его лацкане поблёскивал знак. Лидия Павловна наконец ела сама, а не следила за моей тарелкой.

Впервые за много дней мне не требовалось никуда уходить. Можно было остаться ещё на час, на два. Ничего не проверять, не пересчитывать, не готовить ответ для комиссии.

Телефон завибрировал, когда Лена как раз протягивала мне блюдо с пирогом.

Я взглянул на экран — сообщение от графа Самойлова.

«Александр Васильевич, примите мои искренние поздравления. Вы добились поистине выдающегося результата. Анастасия Владимировна присоединяется к поздравлениям. Надеюсь, вы найдёте время навестить нас. Самойлов».

Рядом смеялись. Денис пытался что-то доказать Воронину, Марья Ивановна требовала передать ей пустые блюда. Я слышал их, но перед глазами вдруг оказалась заснеженная аллея в Левашово. Граф стоял напротив, заложив руки за спину, и ждал моего ответа.

Свою часть договорённости я выполнил. Теперь он напоминал о следующей.

— Саша, пирог, — напомнила Лена.

— Да. Спасибо.

Я взял кусок и положил на тарелку. Отец заметил моё выражение лица, придвинулся ближе. Я повернул к нему экран.

Василий прочёл, вернул телефон и посмотрел на меня.

— Значит, теперь дело за главным.

— Да.

Лена вопросительно подняла брови. Я лишь улыбнулся ей и набрал ответ: поблагодарил графа и попросил передать признательность Анастасии Владимировне. Пообещал непременно навестить их в скором времени.

На завтра ничего назначать было нельзя. Мне требовалось сделать ещё одно важное дело.

Проводы гостей растянулись почти на час. Денис забрал у Лены сумку и помог ей надеть пальто. Сестра обняла меня на прощание и тихо сказала:

— Сегодня можно спать спокойно.

— Наконец-то.

После их отъезда в доме стало непривычно тихо. Внизу убирали посуду, возвращали на места стулья. Я поднялся в кабинет и включил настольную лампу.

Футляр лежал в сейфе рядом с конвертом. Я вынул их, поставил на стол и открыл крышку.

Сине-зелёный камень поймал свет. Всё было точно так же, как в тот день, когда князь передал мне застёжку. Только теперь я мог, наконец, заняться ею.

В дверях остановился отец.

— Начнёшь сейчас?

Я посмотрел на свои руки. На большом пальце всё ещё алела царапина от держателя. Глаза устали, плечи ныли, хотя за столом я этого почти не замечал.

— Нет. Утром.

— Вот и правильно. Хороший был день, Саша.

— Очень.

Я закрыл футляр и убрал его обратно. Отец подождал, пока я погашу лампу, и мы вышли вместе.

Следующим утром мастерскую приводили в порядок после торжества.

Двое подмастерьев протискивались с ними через служебную дверь, споря, какие наши, а какие вчера принесли из кафе по соседству. В общей комнате пахло вымытым полом и кофе. Марья Ивановна обнаружила под салфеткой нетронутый пирог и немедленно решила, что завтракать я буду именно им. Я не возражал.

После завтрака Вера Константиновна принесла новые поздравления.

— Эти оставьте мне, — сказал я. — Остальное разберу после обеда. И на ближайшую неделю постарайтесь не назначать встреч без необходимости.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Работа?

— Очень важная.

— Понимаю, Александр Васильевич.

Уточнять она не стала. Бельский вёл пробные занятия, Воронин распределял заказы, да и Лена начала понемногу возвращаться в дело. Я подписал две бумаги и, наконец, закрыл дверь кабинета.

На верстак легли футляр с застёжкой, коробочка с александритами и папка рисунков.

Я снял пиджак. Новый знак на лацкане качнулся, поймав солнечный луч. Несколько секунд я смотрел на него, затем убрал пиджак в шкаф, закатал рукава и надел рабочий фартук.

Застёжка была тяжёлой. Под пальцами чувствовались чеканные ветви, небольшая неровность старого ремонта. На обороте сохранился герб Корсаковых. Я перевернул её, осмотрел закрепку под увеличением и подобрал инструмент.

Работать пришлось медленно. Мне требовалось сохранить и камень, и оправу, но по отдельности. Я защищал один участок, освобождал другой, проверяя, где металл уже поддался, а где ещё держит.

Когда грандидьерит наконец оказался свободен, я не сразу убрал руки и долго изучал игру света на камне.

На белой подкладке он выглядел светлее. Овальный, с широкой площадкой. Теперь я видел края, прежде скрытые закрепкой, и свет, проходивший через них.

Я проверял грандидьерит у окна, под лампой, на белой и тёмной подложке. Возле одного края синий цвет сгущался, при повороте проступала зелень, а в глубине открывалась прозрачная светлая область.

Старая огранка не была плохой. Но застёжку рассматривали на груди, на фоне ткани. Кольцо будут видеть иначе: на движущейся руке, при боковом свете, вблизи.

Я хотел, чтобы камень оставался живым и тогда, когда Алла просто возьмёт чашку.

На первом рисунке мне удалось сохранить почти всё. На втором — получить более ясную игру, но ценой слишком большой потери веса. Я положил оба листа рядом, посмотрел на них и достал третий.

Овальную огранку следовало оставить — она хорошо подходила этому камню. Менять требовалось соотношение граней и то, как свет возвращается к наблюдателю. Я пересчитывал, сверялся с камнем, убирал лишнее из схемы.

К полудню у меня появился вариант, за который не было бы стыдно и перед нашими мастерами-огранщиками, и я приступил к доработке.

Первое касание круга получилось лёгким. Я отвёл камень, промыл, осмотрел под увеличением. Снялось совсем немного. Ещё проход, проверка положения и так далее…

К вечеру я заставил себя остановиться, хотя хотелось продолжить. Усталость уже заставляла дольше всматриваться в одну и ту же грань, и я рисковал ошибиться. На сегодня достаточно.

А на следующий день начал раскрываться цвет.

После промывки я поднял камень к окну. Внутри прошёл широкий сине-зелёный отблеск. Прежде середина казалась тяжёлой, но теперь взгляд уходил в неё свободно, и свет возвращался с глубины.

Я невольно улыбнулся.

Доводка заняла ещё несколько часов. Последний участок пришлось пройти повторно: под боковой лампой оставался едва заметный след.

Когда я отложил инструмент, грандидьерит лежал передо мной чистым, прозрачным, совсем новым. Да, камня стало меньше. Но красоты — в разы больше.

Я повернул его и попытался представить на руке Аллы. Увидел её пальцы, край светлого рукава, знакомое движение, которым она убирает волосы за ухо…