— Господин Фаберже, мой отец гордился этим камнем тридцать лет. Мне хотелось бы понять, обманули его или подмена произошла позже. Вы согласитесь изучить документы?

— Разумеется.

Мы вернулись в офис Лившица уже без конкурентов и брокера. Роосбеке привёз кожаную папку, потемневшую от времени.

За чашкой крепкого кофе он рассказал, что отец приобрёл камень у парижского дилера. Не для перепродажи — старший ван Роосбеке собирал редкие минералы и почти никогда с ними не расставался. После его смерти коллекция четырнадцать лет пролежала в банковском хранилище.

— У меня не было причин сомневаться, — сказал Анри. — Отец разбирался в минералах гораздо лучше меня. А я всю жизнь оценивал корабли, грузы и вероятность того, что владелец пытается обмануть страховую компанию. Забавно, что ложь всё это время лежала в моём собственном сейфе…

— Старое заключение похоже на настоящее, — заметил Егоров, листая бумаги. — Просто технологии тогда были не столь передовыми. Да и мы, признаться, не сразу поняли, что именно не так.

В папке лежали счета, фотографии и фрагмент описи. Камень проходил под номером 118-В. Вес совпадал почти точно. А вот размеры отличались: на старом снимке вставка была короче и заметно глубже.

— Это не один и тот же предмет, — сказал я.

— Или его переделали, — предположил Лившиц.

Егоров приблизил фотографию на планшете.

— Посмотрите на номер. Буква дописана другими чернилами.

Под строкой «118-В» проступала старая запись: «118-А. Турмалин сине-зелёный, в серебряной застёжке». Рядом стояла ссылка на второй лист описи, которого в папке не было.

— Откуда происходила коллекция? — спросил я.

Роосбеке нашёл счёт дилера.

— Здесь сказано: собрание русского минералога. Имя сокращено — В. О. Залесский. Коллекцию разделили между несколькими покупателями.

— А застёжка?

— Боюсь, в приложение не попала.

Лившиц уже звонил помощнику. Через двадцать минут нам принесли копию полного каталога из архива антверпенского клуба.

Предмет 118-А действительно существовал. Сине-зелёный камень овальной формы, записанный турмалином, стоял в массивной серебряной застёжке для плаща. После распродажи его отправили не в Париж, а через посредника в Петербург.

Следующая отметка указывала нового владельца.

— Болин, — прочитал я.

Егоров взглянул на меня.

— Тот самый?

— Других ювелирных домов с этой фамилией в Петербурге нет.

Лившиц связался с конторой Болина прямо из кабинета. Ответ пришёл не сразу. Мы успели выпить ещё по чашке кофе и дважды просмотреть каталог.

Наконец, на экране появился сам Виктор Карлович. Увидев меня рядом с Лившицем, он удивился, но быстро вернул нейтральное выражение лица.

— Александр Васильевич? Не ожидал, что вы заинтересуетесь нашим старым фондом.

— У вас сохранилась серебряная застёжка с сине-зелёным турмалином, номер сто восемнадцать-а?

Болин нахмурился.

— Кажется, понимаю, о какой вещи речь. Она много лет лежала в запасниках. Недавно мы подняли её для одного венского коллекционера.

— Камень уже продан?

— Сделка ещё не заключена, но я дал слово придержать вещь до конца недели.

— Мне нужен только осмотр. Если это турмалин, ваш покупатель ничего не потеряет.

— А если не турмалин?

Я посмотрел на фотографию составного камня, всё ещё открытую на соседнем экране.

— Тогда, Виктор Карлович, полагаю, вам самому будет интересно узнать, что именно хранится в вашем сейфе.

Болин молчал несколько секунд.

За его спиной кто-то прошёл через мастерскую с подносом, на котором лежали платиновые детали. Виктор Карлович проводил работника взглядом, дождался, пока дверь закроется, и только после этого снова посмотрел на меня.

— Вы полагаете, что в моей застёжке находится грандидьерит? — спросил он.

— Я полагаю, что её нужно проверить. В старой описи два соседних номера, один из которых явно изменили. Под номером сто восемнадцать-бэ оказался дублет. Под номером сто восемнадцать-а значится сине-зелёный турмалин в серебряной застёжке.

Болин нахмурился, но понял, что мои сомнения не были лишены основания.

— И потому вы решили, что турмалин тоже записан неверно…

— Пока я ничего не решил. Но именно поэтому и прошу об осмотре.

Виктор Карлович снял очки и аккуратно положил их на стол.

— Александр Васильевич, я уже дал слово венскому покупателю. Он первым выразил серьёзный интерес, согласовал предварительную цену и попросил придержать вещь до конца недели…

— Я не собираюсь перебивать его предложение, — заверил я Болина.

Ювелир недоверчиво улыбнулся.

— Даже если камень окажется грандидьеритом?

— Если он окажется грандидьеритом, полагаю, вы выставите иные условия для продажи, — в тон ему ответил я. — Но сейчас мне просто нужен результат экспертизы.

Болин задумчиво постучал пальцем по краю стола.

— Допустим, я смогу это устроить. Вещь хрупкая, поэтому я разрешаю только бережные методы анализа.

— Согласен, — кивнул я.

— Хорошо. Я свяжусь с Веной и перезвоню вам в течение часа.

Экран погас. Егоров, всё это время стоявший рядом, шумно выдохнул.

— Если и там турмалин, получится очень дорогой способ подтвердить правильность старой описи…

— Зато все получат ясность, — сказал я. — В старых описях могли что-то напутать, да и позже…

Анри ван Роосбеке улыбаться не стал. Он сидел у стола, положив ладонь на кожаную папку отца.

— Если вы продолжите поиски, возьмите эти документы, — сказал он. — Оригиналы я оставить не могу, но копии для вас подготовят.

— Благодарю.

— Не за что. Я тридцать лет считал этот камень главным сокровищем отцовской коллекции. Теперь мне хотелось бы хотя бы понять, где именно возникла ложь. Это важно для меня как дань уважения отцу, понимаете? Ради его памяти.

— Разумеется, господин Роосбеке, — отозвался я. — Мы со своей стороны приложим все усилия.

— Вы пытаетесь меня утешить, господин Фаберже?

— Нет. Но я тоже дорожу памятью предков и понимаю ваши чувства.

Болин перезвонил через сорок минут. Венский коллекционер согласился на осмотр при условии, что получит полный протокол и что экспертиза не даст мне никаких преимуществ при покупке.

— Завтра в одиннадцать, — сказал Виктор Карлович. — Если, конечно, успеете вернуться.

— Успею.

— В таком случае советую поспать в самолёте.

Совет Болина был разумным. Но исполнить его, разумеется, не удалось.

На Морской мы появились около девяти утра.

Егоров отправился домой переодеваться, Штиль — проверять машину, а я успел только оставить чемодан в прихожей и выслушать от матери, что приличные люди после ночного перелёта сначала завтракают.

— Я поем у Болина.

— Болин тебя пригласил на завтрак?

— Пока нет. Но, полагаю, кофе предложит.

— Эти французы даром что обрусели, не научились нормально завтракать, — проворчала матушка и вручила мне бумажный пакет. — Ты с самолёта, а тебе кофе с круассанчиком предложат? Ну уж нет. Перекусите со Штилем в машине. Я же тебя знаю, Саша. Снова увлечёшься и вспомнишь о еде только к ужину…

Штиль, к слову, от угощения не отказался. В пакете лежали румяные пирожки авторства Марьи Ивановны. Два с луком, два с капустой. Их мы по-братски и разделили на ближайшей заправке, где перехватили кофе.

К Болину мы приехали к назначенному времени и встретились с Егоровым у ворот.

В мастерских уже вовсю шла работа. За одной дверью равномерно гудела вытяжка, из другой доносился короткий скрежет полировального круга. Молодой мастер нёс в обеих руках рамку с натянутыми платиновыми цепочками и двигался осторожнее сапёра. Архивист в нарукавниках спорил с приказчиком о номере старой карточки.

Виктор Карлович встретил нас в малой смотровой комнате. На столе уже стояли приборы, а возле сейфа лежал раскрытый журнал. Сам Болин выглядел так, словно спал не больше моего, однако костюм сидел на нём безупречно.