Полтора века кладбищу, и забору, похоже, немногим меньше — снизу дерево уже успело подгнить. И хоть доски уже не раз меняли на новые, зрелище все равно было тоскливое. Впрочем, кладбищу иначе, надо думать, и не положено — сюда люди не для веселья собираются.

А нелюди… Кто их знает, что там за забором.

— Здесь пойдем. — Лушка остановилась и постучала костяшками по доске. — Не через ворота же.

— Почему? — Я подошел ближе. — Тут до Камской всего ничего.

— Ну, во-первых, ты как сторожу объяснишь, зачем в такое время пожаловал?

— А во-вторых?

— А во-вторых, благородие, через ограду ходить — плохая примета. Но поэтому нам так и надо. — Глаза Лушки сверкнули в серебристом полумраке. — Иначе Ягу не найдешь.

Я толком ничего не понял, но не спорить же с колдуньей у кладбищенской ограды. Сказала надо — значит, надо.

— А этот господин пусть тут ждет. — Лушка повернулась к Тойво. — Яга чужих не любит.

Тот, ясное дело, возражать не стал, хоть и не хотел наверняка пускать нас вдвоем в такое место. Забор едва доставал ему до груди, так что посмотрел поверх — на кресты, на крыши склепов — и только едва слышно вздохнул.

Лушка нашла нужную доску, отодвинула и протиснулась — разом, только подол мелькнул. Я полез следом и застрял. Забор разом уперся и в грудь, и в лопатку, будто нарочно сжимая, и пускать не собирался. И я уж думал, что останусь без пуговиц, но тут Тойво подошел сзади, взялся за доски обеими руками — и с треском отодрал разом три штуки. Без всякой натуги, будто бумагу рвал.

— Это ты молодец, конечно, — Я отряхнул сюртук. — Только обратно приделай. Чтобы ненароком не вылез кто-нибудь.

Тойво кивнул и принялся ладить доски обратно. Без молотка, ясное дело, но с его силищей гвозди все равно входили, как в масло. Тоскливая физиономия в картузе еще виднелась над забором, но через пару десятков шагов исчезла за деревьями. И сразу стало тихо. Как…

Ну да, как в гробу — такой вот, получается, каламбур.

— Верно говоришь, благородие. Правда, если захотят вылезти — все равно не удержишь.

— Кто — захочет? — поинтересовался я.

Лушка не ответила — пошла вперед.

Дорожки в этой части кладбища оказались ровные, посыпанные мелким щебнем, который хрустел под ботинками при каждом шаге. По сторонам стояли ограды с чугунными крестами, а кое-где между деревьями проглядывали целые склепы с колоннами и дверями. Ухоженные — то ли совсем свежие, то ли кому-то и за бог знает сколько лет не надоело навещать усопшую родню.

Лушка шла рядом уверенно, не оглядываясь и не замедляя шага. Как по Апрашке, разве что не улыбалась и помалкивала. Но на перекрестке двух аллей вдруг остановилась. Прикрыла глаза, потянулась к шее — и я увидел, как тонкие пальцы стиснули кусочек янтаря на шнурке.

Она замерла, будто прислушиваясь, и откуда-то вдруг потянуло холодом. Хотя никакого ветра не было — ветки деревьев на фоне неба едва шевелились.

— Туда.

Лушка, не открывая глаз, указала рукой, потом тряхнула рыжей гривой — и пошла, забирая левее.

Я двинулся следом. Чуть в стороне от дорожки, за покосившимися крестами, виднелась часовенка — маленькая, старая, вросшая в землю чуть ли не по окна. В сумерках она казалась совсем заброшенной, но Лушка, проходя мимо, замедлила шаг.

— Блаженная Ксения тут лежит, — едва слышно сказала она. — Необычная женщина была.

Про Ксению я слышал еще в детстве. Господам до нее особого дела не было, однако люди попроще почитали ее чуть ли не за святую. Несли на могилу свечи и записочки с просьбами, а землю с холмика разбирали горстями — верили, что от хвори помогает. Говорят, раза три насыпали заново, и все без толку.

— Необычная — то есть особая гражданка? — полюбопытствовал я. — Или из вашего, ведьминского цеха?

— Нет! Ты что, благородие. — Лушка даже головой замотала. — У нас сила от природы, а у матушки Ксении — совсем другая. Оттуда.

Она перекрестилась и указала взглядом вверх. Туда, где небо над головой еще больше затянуло тучами. Так, что стемнело даже — будто не июнь, а как бы не конец лета уже.

— Доброй ночи! А вы кто такие будете?

Когда впереди вдруг раздался голос, Лушка вздрогнула. А я чуть за «кольт» не схватился — до того неожиданно было встретить тут живого человека, да еще и в такой час.

Из-за ближайшего ряда крестов появился мужик. Моих лет, может, самую малость постарше. Высокий, но тощий и такой бледный, что чуть ли не насквозь просвечивал. Болезного вида был, зато скалился весело — даже слишком весело, пожалуй, для того, кто ночью околачивается среди могил. Когда мы подошли поближе, я разглядел здоровенные грязные сапожищи и ветхую солдатскую шинель без погон. Старого кроя, таких уже лет сорок не носят.

Не иначе сторож при кладбище — больше тут гулять в такое время некому.

— И по какому вопросу пожаловали? — требовательно спросил он. — Не положено…

— Нам можно, любезный. По делу пришли.

Я залез рукой в карман сюртука, но вместо книжечки с печатью государевой Канцелярии пальцы нащупали монету. То ли двугривенный, то ли полтинник. Тоже сойдет — я достал, не задумываясь, и протянул.

Сторож взял радостно — аж подпрыгнул! — и заулыбался еще шире.

— Ну, тогда милости прошу! Тут есть чего посмотреть, и сударыне показать, — он взглянул на Лушку. — Разве что вот туда не ходите, — Тощий палец ткнул наискось от часовни. — Там холерные могилы, заросли уже давно. И даже летом вода стоит.

— Да уж, — усмехнулся я, вспоминая поездку к Разливу. — Без сапог не суйся.

— А то! — Сторож закивал. — А ночью я и в сапогах бы не пошел, право слово. Жуткое место! Тут ведь при Александре Павловиче наводнение было — страшное дело! Река в два роста поднялась, могилы размыло, кресты все повалило, а уж покойников сколько из земли показалось — не сосчитать!

Не знаю, правда или нет, но история получилась жутковатая. Зато рассказывал ее сторож с изрядным весельем и так живо, будто сам был всему свидетелем.

— А к одной вдове, говорят, прямо к дому гроб приплыл — с мужем, которого намедни похоронила. — Он хихикнул и подмигнул Лушке. — Соскучился, видать. Сам государь потом приезжал поглядеть. Постоял, покачал головой — и обратно уехал. А чего тут сделаешь? Вода она и есть вода.

— Ничего не сделаешь, — кивнул я. — Ладно, бывай, любезный. Пора нам, пожалуй.

Болтать сторож мог явно хоть до утра, однако я задерживаться не собирался. Взял Лушку под руку, двинулся дальше. И уже шагов через двадцать обернулся. Тощая фигура в шинели стояла на том же месте, смотрела нам вслед и махала рукой. Обычная картина, приятная даже по-своему, пожалуй, но что-то в ней было странное. Я и не заметил поначалу, но потом все-таки разглядел.

Голова у сторожа была повернута прямо к нам, а плечи и тело — в другую сторону!

Так и стоял, скрутив шею, будто сова — и улыбался.

— Тьфу ты! — выругался я.

Мороз продрал от затылка до самых пяток, я моргнул — а на аллее у часовни уже никого не было.

— Не оглядывайся! — Лушка схватила меня за рукав. — И на кой-черт ты ему деньгу дал? Теперь не отвяжется.

— Да откуда ж?.. Я думал — сторож, — пробормотал я.

— Он и есть сторож… Ладно. — Лушка на ходу достала что-то из сумки и бросила через плечо, не оборачиваясь. — Может, дальше не пойдет.

Я даже говорить ничего не стал — только проверил на всякий случай кобуру с «кольтом» и прибавил шагу. Через пару минут мы вышли на широкую прямую аллею, и Лушка указала рукой направо.

— Главная дорожка. Прямо к Камской ведет, к воротам.

Вход на кладбище я отсюда не видел — далеко, но над деревьями поднимался острый шпиль колокольни. До церкви было рукой подать.

— Дальше старая часть. — Лушка взяла меня под локоть. — Тут еще при царе Петре людей хоронили.

— Сторож сказал, туда лучше не ходить, — напомнил я. И тут же сам сложил в уме. — Но мы как раз?..

— Туда, благородие. Ты только больше ни с кем не говори. Даже если услышишь, что по имени зовут — не откликайся. А если скрипит или стучит — значит, покойник в гробу ворочается. Ступай тише. — Лушка чуть сильнее прижалась ко мне плечом. — И по могилам не ходи, что бы ни случилось.