— Ты какого черта творишь? — его голос прозвучал резко, но в нем уже не было прежней ярости, только нарастающая тревога. — Вернись в постель! Твою мать, фиалка!

Она не слушала. Достигнув стола, она потянулась к чайнику трясущимися, беспомощными руками. Рукава одеяла сползли, обнажив тонкие, синюшные на вид запястья.

— Пить... хочу... — ее голос был шепотом, сухим и треснувшим. — Холодно... Не ори на меня. Придурок...

Последнее слово почти сорвалось в стон. Она попыталась поднять чайник, но пальцы не слушались. Глиняная емкость с глухим стуком упала на бок, проливая на стол остатки холодного чая.

А затем упала и она.

Это было не падение, а обвал. Беззвучное, безвольное сползание на пол, как будто у нее внезапно перерезали все сухожилия. Одеяло развернулось, и он увидел, как она бьется в короткой, тихой судороге, прежде чем затихнуть, глаза закатившись под полуприкрытыми веками.

«Нет».

Мысль была холодной и четкой, без паники. Паника пришла позже, вместе с адреналином, который заставил его сердце колотиться о ребра. Он пересек комнату в два прыжка, упал на колени рядом с ней.

— Фиалка. Эй. Фиалка!

Он потряс ее за плечо — легонько, потом сильнее. Никакой реакции. Дыхание было поверхностным, частым, как у пойманной птицы. Кожа на ощупь была одновременно ледяной и обжигающе горячей.

Проклятия лились из него беззвучным потоком. Он подсунул руки под ее спину и колени, поднял. Она была жутко легкой, словно кости у нее были полыми. Голова бессильно откинулась на его плечо, фиолетовые волосы щекотали ему шею.

Он понес ее обратно наверх, в спальню, его шаги были быстрыми и тяжелыми. Каждый скрип ступеней под его ногами казался укором.

Уложил на кровать, поправил сбившееся одеяло, но понял, что этого мало. Холод исходил от нее изнутри, пожирая то тепло, что давал очаг.

«Дура. Упрямая, самоубийственная дура».

Он скинул свой толстый шерстяной жакет, затем, после секундного колебания, и рубаху. Кожа на его груди и спине покрылась мурашками от холода в комнате. Затем он залез под одеяло рядом с ней, притянул это холодное, беспомощное тело к себе, стараясь обхватить как можно большей площадью своей кожи.

Она была ледяным комом против его груди. Он стиснул зубы, чувствуя, как мурашки бегут по его спине, и начал медленно, методично тереть ей спину своей горячей ладонью, пытаясь разогнать кровь, передать хоть каплю собственного тепла.

— Слушай сюда, — прошипел он ей в растрепанные волосы, в которых теперь пахло не городской пылью, а потом, болезнью и его же травами. — Ты не умрешь. Поняла? Я не позволю. Я потратил на тебя свою кровь, свои травы и свое спокойствие. Ты будешь жить, чтобы все это мне отработать. До последней фиалковой волосинки.

Она не ответила. Но через какое-то время — ему показалось, что прошла вечность, — ее леденящий озноб начал понемногу отступать. Дрожь в теле стала не такой мелкой и частой, дыхание чуть углубилось. Она инстинктивно прижалась к источнику тепла, уткнувшись носом ему в ключицу.

Он лежал, глядя в темноту потолка, чувствуя, как ее хрупкие ребра поднимаются и опускаются под его рукой. И понимал, что пересек какую-то невидимую черту. Закутать в одеяло — это одно. Отогревать своим телом — совсем другое.

«Одни проблемы, — подумал он беззлобно, на сей раз. — Но, черт возьми, мои проблемы».

И, притянув ее чуть ближе, он закрыл глаза, решив, что все остальное — ее кашель, ее упрямство, ее фиолетовые волосы — он разберет завтра. Если она, конечно, доживет. А она доживет. Потому что он не позволит иначе.

Глава 10

Сознание вернулось к Алисии не сразу, а волнами. Сначала – ощущение тяжелого, глубокого тепла, в котором было утоплено ее ледяное тело. Потом – тупая боль в висках и странная скованность в груди и ногах. И лишь потом – осознание, что это тепло исходит не от одеял, а от живого, дышащего существа, к которому она прижата всем телом.

Ее веки дрогнули, открылись. Перед глазами стояла его голова. Рыжие волосы, в беспорядке рассыпавшиеся по подушке, острые скулы, темные ресницы, закрытые во сне. Она лежала, прикованная к нему его же рукой, тяжело лежавшей у нее на талии. И осознала. Осознала все.

Она резко дернулась, пытаясь отстраниться. И тут же наткнулась на сопротивление. Не только его руки. Ее собственная нога не слушалась. Она метнула взгляд вниз.

От запястья левой руки к резному деревянному изголовью кровати тянулась полоса темной, мягкой кожи. Аккуратный, но несомненный узел. То же самое – у ее лодыжки. Она была привязана. Буквально. Не магически, не символически. Простой ремешок, затянутый так, чтобы не пережимать кровь, но и не дать ей сдвинуться.

В груди у нее все перевернулось. Стыд, ярость, унижение, дикая слабость – все смешалось в один клубок, который рвался наружу криком. Она открыла рот, чтобы извергнуть на него все накопленные за время болезни оскорбления, начиная с «извращенец» и заканчивая чем похуже.

Но он заговорил первым. Не открывая глаз, голос был низким, хриплым от сна, но каждое слово падало, как отточенный камень.

— Если ты сейчас что-то ляпнешь про извращенца, я сам придушу тебя подушкой. Так, чтобы это выглядело несчастным случаем. Думаешь, не смогу? Смогу. И мне даже свидетелей искать не придется.

Она замерла, слова застряли у нее в горле.

Он наконец открыл глаза. Зеленовато-серые, как мшистый камень, они были абсолютно ясными, без следа сна. Он смотрел на нее без укора, без злорадства. С холодной, усталой констатацией факта.

— И да. Не удивляйся. Я привязал тебя к кровати. Буквально. Веревки у меня прочные, с них не сорваться. — Он слегка потянул за ремешок у ее запястья, демонстрируя надежность. — Потому что вчерашний твой подвиг — спуститься вниз и грохнуться в обморок у меня на полу — больше не повторится. Никогда.

Он повернулся на бок, продолжая смотреть на нее, его лицо теперь было совсем близко.

— Ты не будешь ходить, пока я не скажу. Не будешь пить, пока я не подам. Не будешь пытаться играть в героя, который слишком горд, чтобы просить о помощи. Поняла? Твое тело сейчас — это моя проблема. И я решаю ее так, как считаю нужным. Так что лежи. Отдыхай. Спи. И осознавай одну простую вещь: сдохнуть в моем доме я тебе не дам. Даже если для этого придется привязать тебя к этой кровати до конца твоих дней. Мне не сложно.

Он говорил тихо, но в его словах была такая железная, неоспоримая уверенность, что у Алисии перехватило дыхание. Это было не насилие. Это было... заточение. Гиперопека, доведенная до абсурда. До жестокости.

Она попыталась найти в его взгляде насмешку, злость. Но увидела только усталость и ту же самую, знакомую уже по прошлым дням, ответственность. Он действительно считал ее своей проблемой. Своей собственностью, которая вышла из строя и которую теперь надо чинить, ограничив все возможности навредить себе самой.

— Ты... не имеешь права... — прошипела она, но голос звучал слабо, даже в ее собственных ушах.

— Имею, — парировал он без тени сомнения. — Ты на моей территории. Ты угрожаешь своему здоровью, а значит — моему спокойствию и репутации. Это дает мне все права. — Он поднялся на локоть, его тень накрыла ее. — И еще раз. Попробуй назвать меня извращенцем. Я тебе такие подробности про твои ночные «домогательства» расскажу, что ты сама покраснеешь. А я, между прочим, мастер красочных деталей.

Она отвернулась к стене, чувствуя, как по щекам ползут горячие, бессильные слезы. Она была побеждена. Не болезнью. Его упрямством. Его чудовищной, грубой, но невероятно эффективной заботой.

Он слез с кровати, потянулся. Спина, покрытая старыми шрамами и свежими царапинами от ее ногтей (когда она в лихорадке пыталась от него отбиться?), на мгновение оказалась в поле ее зрения. Потом он натянул рубаху.

— Я принесу тебе еды. И воды. Не дергайся, не порви ремни. Они дорогие, с них еще прадед мой оленей вязал. Стоят больше, чем ты в своем нынешнем виде.