— Я? Нет. Я... — он запнулся. Боялся ли он? Нет. Но он испугался за нее. Испугался этого взгляда. Испугался, что разрушил что-то хрупкое, что начало между ними прорастать сквозь лед раздражения.

— Упала? Ударилась? — спросил он вместо ответа, его взгляд скользнул по ее руке, которой она придерживала бок.

Она отрицательно мотнула головой.

— Ничего... Все нормально.

Они сидели так несколько долгих секунд — он на коленях перед ней на холодном полу, она, прижавшись к ножке кровати. Рассветное солнце, слабое и бледное, начало пробиваться сквозь ставни, выхватывая из полумрака ее бледное лицо и его напряженную фигуру.

— Ладно, — наконец сказал он, поднимаясь. — Подъем. Завтрак. Работа. И... — он тяжело вздохнул, — я буду спать в гамаке. В кабинете. Пока не отучусь шутить так идиотски.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она колебалась, потом осторожно взяла ее. Ее пальцы были холодными.

— Не надо гамак, — тихо сказала она, не глядя на него. — Это... твоя кровать. Я просто... буду контролировать свои инстинкты.

Он фыркнул, но уже беззлобно.

— Обещание, достойное записи в анналы. Ладно. Но если снова окажешься на мне, сваливаю на пол. Без предупреждения. Договорились?

Она кивнула, и в уголке ее рта дрогнуло что-то, очень отдаленно напоминающее слабую улыбку.

— Договорились.

Он отпустил ее руку и направился к двери, чувствуя, как тяжелый камень вины понемногу сдвигается с его души, оставляя после себя неловкость и новое, более трезвое понимание: между ними теперь не просто дрова для конфликта. Есть и порох. И он едва не чиркнул по нему спичкой своей дурацкой «шуткой». Больше — никогда.

Глава 18

— Фиалка, а фиалка... за какие грехи тебя в эту жопу мира отправили?

Он спросил это почти небрежно, разминая затекшее плечо и наблюдая, как она осторожно, уже без дрожи, подносит к губам глиняную кружку с чаем. Утро было серое, тихое, и вопрос повис в воздухе между ними, как одно из многих других: о погоде, о планах на день.

Тишина.

Она замерла. Та тихая, почти неуловимая улыбка, что только что играла на ее губах (после его неловкого извинения за шутку), застыла и медленно, как потухающий уголь, превратилась в жесткую, кривую усмешку. Глаза опустились в кружку, будто ища ответа в темной, горькой жидкости.

Он понял, что ткнул в незажившую рану. Но отступать было уже поздно.

Она не смотрела на него, когда заговорила. Голос был ровным, безжизненным, как если бы она зачитывала протокол.

— За то что... один маг из комиссии, что нас распределял... тоже захотел воспользоваться.

Она сделала паузу, и Вейард почувствовал, как в его желудке сжимается холодный комок. Он не представлял себе детали, но контекст был ясен и отвратителен.

— Я... отказала. Вежливо. Потом — не очень. — Ее пальцы сжали ручку кружки так, что костяшки побелели. — И мое место в столице... сказало мне «пока». А меня отправили подыхать в глушь и леса. Чтобы не портила статистику и не мозолила глаза. — Она наконец подняла на него взгляд. В ее глазах не было слез, только лед. И та самая усмешка, горькая и оскорбленная. — Вот и все грехи, маг. Неугодность. И нежелание... «пользоваться обстоятельствами», как ты вчера выразился.

Она отпила чаю, поставила кружку на стол с глухим стуком. Звук прозвучал слишком громко в давящей тишине.

Вейард сидел неподвижно. Все его едкие комментарии, все насмешки застряли в горле. Он смотрел на эту хрупкую, упрямую девицу с фиолетовыми волосами и видел не просто наглую практикантку. Он видел отражение. Не точное, но... знакомое. Того, кого вышвырнули из «приличного» общества, потому что он не вписывался в их рамки, потому что его магия была слишком грубой, слишком темной, слишком... неудобной. Его — за силу и нежелание подчиняться. Ее — за слабость и нежелание смириться.

Ярость закипела в нем. Но не на нее. На эту проклятую систему, на этих столичных ублюдков в мантиях, которые разбрасывались судьбами, как пешками. Они послали ее сюда умирать. Не за некомпетентность. А за принципы. За то, что она сказала «нет».

— Дура, — выдохнул он наконец, но в его голосе не было привычной колкости. Было что-то вроде... усталого признания. — Надо было согласиться. Получить свое место. А потом, когда он расслабится, подсыпать в вино слабительного такой силы, чтобы он на месяц забыл, как к женщинам подходить.

Она уставилась на него, глаза округлились от неожиданности. Потом ее усмешка дрогнула, стала чуть менее горькой.

— Это... вариант. Но я не думала об отместке тогда. Я просто... хотела, чтобы он отстал.

— Ну, он отстал, — констатировал Вейард мрачно. — И отправил тебя подальше. К самому очаровательному и гостеприимному магу во всем королевстве. Поздравляю, фиалка, ты выиграла джекпот.

Она фыркнула, и это был уже почти нормальный, живой звук.

— Да уж. Рыжий, наглый... Мне еще повезло, что ты не домогаешься. Только привязываешь к кровати и угрожаешь подушкой.

— Не искушай судьбу, — проворчал он, но зла в словах не было. Он встал, подошел к окну, глядя на туманный лес. — Значит, так. Они хотели, чтобы ты сдохла. Я, черт побери, этого не хочу. Уж больно много в тебя вложил. Так что сдохнуть ты не имеешь права. Поняла? Ты будешь работать. Станешь сильной. Настолько сильной, что когда-нибудь вернешься в свою столицу и лично вставишь тому ублюдку его комиссионное кресло туда, куда он хотел тебя посадить. А я буду с балкона смотреть и аплодировать. Это теперь твоя новая цель.

Она молчала, глядя на его спину.

— Ты... поможешь? — спросила она тихо, неуверенно.

Он обернулся, и на его лице была та самая, знакомая ей, наглая, самоуверенная усмешка.

— Помочь? Фиалка, я тебя научу. Как выживать. Как бить. Как жечь. И как плевать на всех этих столичных крыс в мантиях. А потом мы посмотрим, кто кого отправит подыхать в какую-нибудь жопу мира.

В ее глазах зажегся огонек. Не благодарности. А чего-то более ценного — решимости. И, возможно, жажды мести.

— Договорились, — сказала она, и в ее голосе снова появился металл. Металл, которого он не слышал с первого дня.

— Отлично, — кивнул он. — Тогда начинаем. Первый урок: как не упасть в обморок от запаха настоящей, живой, лесной скверны. Готовь нос, фиалка. Сегодня будет вонять.

Глава 19

— Дерьмо!

Его рука, тяжелая и цепкая, впилась ей в плечо, резко отдернув назад. Алисия едва не вскрикнула от неожиданности, но его шипение, полное не привычного раздражения, а сконцентрированной ярости, заставило ее замолчать.

— Назад. Не ори. Твою ж мать, медленно, за спину. Шевелись!

Он не толкал ее, а разворачивал, ставя между собой и тем, что возникло из чащи. Его движения были резкими, но точными, как у хищника, отсекающего добычу от угрозы.

И она увидела.

Это был медведь. Вернее, то, что от него осталось. Шкура, облезлая и покрытая склизкими пятнами, свисала с костей, которые проглядывали сквозь гниющее мясо. Один глаз отсутствовал, из черной впадины сочилась бурая жижа. Второй, мутный и желтый, был прицелен прямо на них. Но страшнее всего было движение. Оно не было живым. Это была карикатура на движение: судорожное, прерывистое подергивание лап, скрип кости о кость. И запах. Боже, запах. Сладковато-приторный запах разложения, смешанный с чем-то кислым, едким, абсолютно неприродным. От него слезились глаза и сводило желудок.

Медведь-умертвие. Оживший труп, отравленный той самой лесной порчей, которую они должны были исследовать. И он явно решил, что свежая, живая, пахнущая страхом и фиалками добыча — идеальная закуска.

— Он... он... — Алисия попыталась что-то сказать, но язык не слушался.

— Молчи и не двигайся, — прошипел Вейард ей в ухо, не отводя глаз от твари. Его голос был низким, ровным, лишенным всякой паники. — Видишь гнилое пятно на шее? Там, где шкура почернела? Это ядро. Источник магии, что держит эту груду мяса в движении. Наше задание — не вступать в драку, а уйти. Но если придется — бьешь туда. Всей силой. Огнем, льдом, магическим пинком, чем угодно. Поняла?