Стук в дверь повторился, еще более отчаянный.

— Маг! Он орет! Синий уже!

Вейард закатил глаза к небесам (к потолку своей башни), мысленно посылая проклятия всем богам, которые придумали деревни, старост и гравитацию.

— Иду! — рявкнул он в сторону двери, заставляя стучащего на мгновение замолчать. Потом повернулся к Алисии, которая стояла, прижавшись к стене, будто пытаясь в нее влиться. — Ты. Остаешься здесь. Ни шага. Если это какая-то дурацкая уловка, чтобы выманить меня... — Он не закончил, но взгляд сказал все.

— А что... что ты будешь делать? — спросила она, и в ее голосе прозвучал неподдельный, научный интерес, смешанный с ужасом.

— Что делает маг, когда у деревенского старосты ломаются кости? — переспросил он, натягивая поверх рубахи темный, поношенный плащ. — Буду творить магию, фиалка. Самую грязную, самую неблагодарную и самую дурацкую магию на свете. Магию излечения. А потом приду и буду три дня отмываться.

Он распахнул дверь. На пороге стоял парень лет шестнадцати, бледный как смерть, с глазами, полными животного страха.

— Веди, — коротко бросил Вейард, даже не глядя на него.

Дверь захлопнулась, оставив Алисию одну в неожиданной тишине. Она медленно сползла по стене на пол, все еще не в силах осознать произошедшее. От возвышенного, почти интимного покоя — к... к деревенским проблемам за какие-то секунды.

Она сидела, уткнувшись лбом в колени, и ее плечи начали вздрагивать. Сначала тихо, потом все сильнее. Звук, вырвавшийся из ее горла, был не плачем. Это был смех. Тихий, истерический, душащий смех, рожденный на стыке стресса, недосыпа и абсолютного, чистого, сюрреалистического абсурда ситуации.

Она представляла себе мрачного, могущественного Вейарда, идущего лечить перепачканого старосту. И не могла остановиться.

А где-то там, в доме старосты, Вейард, скрипя зубами от отвращения и ярости, уже творил свою «магию излечения», проклиная тот день, когда решил связать свою жизнь с этой проклятой деревней. И, возможно, ту самую ночь, когда позволил фиалке уснуть у себя на коленях. Потому что, судя по всему, вселенная решила немедленно наказать его за эту слабость самым нелепым и унизительным способом.

Глава 33

Дверь в башню распахнулась с таким сильным толчком, что Вейард, только вернувшийся и все еще мысленно (и физически) отмывавшийся от истории со старостой, едва успел отпрыгнуть в сторону. В проем влетела Алисия. Не вошла — влетела, как пушечное ядро, заряженное чистым страхом.

Она врезалась в него, обхватив руками так, что ему перехватило дыхание, и спрятала лицо у него на груди. Тело ее дрожало мелкой, частой дрожью.

— Маг! Вейард... там... того, — ее голос был сдавленным, прерывистым шепотом прямо в ткань его рубахи. — Там на чердаке кто-то плачет. Маг...

Он автоматически обнял ее за плечи, почувствовав, как она вся напряжена. Его собственное раздражение от прошедшего инцидента мгновенно улетучилось, сменившись настороженностью.

— Успокойся, фиалка. Что плачет? Кто?

— Не знаю... — она выдохнула, не отпуская его. — Я хотела... посмотреть, может, там что-то для барьеров найти... старые книги... И услышала. Тихий плач. Как девочки. Или... не знаю. Но там никого нет! Я проверила! А плач... он продолжается. Пойдем в другой дом. Тут страшно. Тут кто-то живет...

Последние слова она прошептала с такой искренней, детской убежденностью, что у него ёкнуло внутри. Он знал свой чердак. Знавал каждую щель, каждый сундук. Там не было никого. Там не могло быть никого. Кроме...

— Тшшш, — мягко, но твердо произнес он, гладя ее по спине. Ее дрожь понемногу начала стихать под его прикосновениями. — Вот еще. Маг свою башню какой-то нечисти не отдавал. И призракам тем более.

Он отстранил ее ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо. Она была смертельно бледна, глаза огромные, полные не надуманного, а самого настоящего ужаса. Этот страх был другим — не перед физической угрозой, а перед чем-то необъяснимым, что нарушало законы знакомого мира.

— Покажи, — сказал он просто.

Она замотала головой.

— Не хочу туда.

— Не одна. Со мной. — Он взял ее за руку. Ее пальцы были ледяными. — Если там и правда что-то есть, я это вышвырну. А если это просто скрип старых балок и твое воображение, испуганное после вчерашнего... то мы это тоже выясним.

Он повел ее наверх, не отпуская руку. Её шаги были робкими, она жалась к нему, как к единственному якорю в внезапно ставшем враждебном доме.

Чердак встретил их привычной ему картиной: пыль, полумрак, груды хлама, пропахшие затхлостью и временем. Воздух стоял холодный, неподвижный.

— Где слышала? — тихо спросил Вейард.

— Там, — она показала дрожащим пальцем в дальний угол, за горой старых сундуков и сломанных рам. — За этими ящиками.

Он кивнул, выпустил ее руку и сделал несколько шагов вперед. Прислушался.

Тишина. Густая, полная. Лишь их собственное дыхание нарушало ее.

— Ничего... — начал он, но не закончил.

Потому что услышал.

Сначала это было похоже на шорох — едва уловимый, как падение пылинки. Потом — на легкий, прерывистый вздох. А затем... затем до них донесся звук. Тихий, жалобный, несомненно детский плач. Он лился не из какого-то конкретного места, а словно висел в самом воздухе, исходя из щелей между досками, из тени под стропилами.

Алисия аж подпрыгнула и снова вцепилась в его руку.

— Видишь? Слышишь? Я не выдумала!

Вейард стоял неподвижно, вслушиваясь. На его лице не было страха, но исчезла и обычная насмешка. Было холодное, сосредоточенное внимание.

— Слышу, — подтвердил он. Голос его звучал ровно, но в нем появилась новая, металлическая нота. — Эхо. Отголосок. Не призрак. Не живой.

— Что это? — прошептала она.

— Память, — сказал он, медленно подходя к тому месту, откуда, казалось, исходил звук. — Камни, дерево... они иногда впитывают сильные эмоции. Особенно в местах, где была магия. Особенно — боль. Кто-то... давно... плакал здесь. И чердак это запомнил. И теперь, когда ты, с твоей чувствительностью, пришла сюда, испуганная, взволнованная... ты разбудила это эхо. Резонируешь с ним.

Он протянул руку, не касаясь стен, просто проводя ладонью в нескольких дюймах от потемневших от времени досок.

— Уходи, — сказал он тихо, но не ей. Тому, что витало в воздухе. — Твое время прошло. Твоя боль ушла. Здесь теперь другой дом. Другие люди. Иди спать.

Он не читал заклинаний. Не жестикулировал. Он просто... приказывал. С той же абсолютной уверенностью, с какой запрещал нечисти переступать порог его башни.

И плач... начал стихать. Сначала превратился в всхлипы, потом в шепот, а затем и вовсе растворился в тишине. Воздух будто стал легче, светлее.

Алисия наблюдала, затаив дыхание. Страх в ее глазах сменился изумлением, а затем... облегчением.

— И все? — прошептала она.

— И все, — он опустил руку и повернулся к ней. — Просто эхо. Безвредное. Но неприятное. Теперь ты знаешь — не ходи сюда одна, когда тебе плохо или страшно. Стены слушают. И отвечают.

Она кивнула, все еще бледная, но уже не дрожащая. Потом посмотрела на него с новым, незнакомым ему выражением — не просто уважением к силе, а благодарностью за то, что он не высмеял ее страх, а разобрался с ним.

— Спасибо, — сказала она просто.

— Не за что, — он пожал плечами, уже возвращаясь к своему обычному, слегка раздраженному тону. — Просто в следующий раз, прежде чем паниковать из-за плачущих стен, проверь, не оставила ли ты где-нибудь включенный магический шар с записью детских колыбельных. А теперь пошли вниз. Мне все еще надо отмываться от воспоминаний о старосте. А тебе — учиться отличать реальные угрозы от архитектурной меланхолии.

Он повел ее вниз, и на этот раз ее рука в его была уже не ледяной и цепкой, а просто... доверчивой. И Вейард, спускаясь по лестнице, думал о том, что его башня таит в себе не только его собственные секреты. И что, возможно, учить фиалку придется не только магии, но и тому, как жить в доме, который помнит слишком много чужих слез.