— Уйди... к черту... — прошипела она, но голос был слабый, сдавленный.

— С удовольствием. Как только ты перестанешь угрожать санитарному состоянию моего жилища, — парировал он, но его взгляд скользнул по ее рукам, которые тряслись так, что она едва удерживала ими край одеяла. И по тому, как одеяло сползало с одного плеча, обнажая тонкую, бледную кожу и ключицы.

Раздражение в нем дрогнуло, уступая место чему-то более острому и прагматичному — досаде на ее беспомощность. Он вздохнул, звук вышел резким, как удар топора по полену.

— Да аккуратнее, фиалка! Что ж у тебя руки так трясутся? — он не выдержал, шагнул вперед, грубо поправил сползающее одеяло, закутав ее в него с головой, как в кокон, оставив снаружи только бледное, изумленное лицо. — И завернись в это чертово одеяло по-нормальному! Ты что, впервые болеешь, что ли? Или думаешь, геройская смерть от воспаления легких добавит тебе шарма?

Она попыталась вырваться из его неуклюжих пеленок, но он одним движением затянул угол одеяла так, что она только хмыкнула от неожиданности.

— Сиди. Не двигайся. Твое единственное задание на сегодня — не умереть и не испортить мою постель биологическими отходами, — он отступил, окинув ее критическим взглядом. — Кашу ешь. Она простая. Но в твоем состоянии даже ложку до рта донести — подвиг. Так что собери всю свою магическую и прочую волю в кулак и справляйся.

Он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо:

— И да... если снова почувствуешь, что хочешь на кого-то заползти во сне — предупреди. Я тогда в гамак переберусь. Уж больно ты... навязчивая сновидящая.

Оставив ее закутанную, разъяренную и беззащитную, он спустился вниз, к очагу. Его собственные руки, он заметил, тоже слегка дрожали. Но не от холода. А от этой нелепой, всепоглощающей необходимости следить за тем, чтобы эта фиолетовая катастрофа не развалилась на части прямо в его башне.

Он потрогал свою ладонь, где все еще зияла не до конца затянувшаяся черноватая линия разреза. «Связал себя по уши, дурак», — мысленно выругал он себя. Но почему-то в этой мысли не было сожаления. Было лишь усталое, ясное понимание: игра началась. И фигура на его доске была всего одна. Яркая, фиолетовая, кашляющая и абсолютно невыносимая.

Глава 8

Дверь башни распахнулась, впустив не столько свет серого дня, сколько порыв ветра с запахом снега и хвои. И едва Вейард успел отступить на шаг, как на него прыгнули.

Это была Тереза, дочь охотника. Совсем молодая, с глазами цвета спелой смородины и пшеничными волосами, всегда выбивавшимися из-под платка. Гибкая, смешливая, пахнущая дымом и мятой. Той самой мятой, что он когда-то дал ей от головной боли, а она нашла ей куда более веселое применение. С ней он, в принципе, не прочь был развлечься. Она не требовала зелий, не вздыхала о судьбе, а просто приходила за жаром и острыми ощущениями, когда ее отец уходил на несколько дней вглубь леса. Простой, необременительный обмен.

Обычно.

Но сейчас ее губы, нацеленные на его шею, встретили не его кожу, а жесткую ткань его воротника. Он поймал ее за тонкие запястья, удерживая на расстоянии.

— Тереза, — его голос прозвучал резко, неестественно тихо.

— Что, скучал? — она прошептала, пытаясь прижаться, не замечая его скованности. — Отец на медведя пошел, до послезавтра как минимум...

Она была теплой, живой, знакомой. Но в этот момент из глубины башни, сверху, донесся приглушенный, но отчетливый звук: сухой, раздирающий кашель. И затем — слабый стон.

Тереза замерла. Ее глаза расширились, устремились вверх, по темной лестнице, ведущей на второй этаж, где была его спальня.

— У тебя... кто-то есть? — в ее голосе прозвучало не ревность, а скорее дикое, жадное любопытство.

«Черт», — мысленно выругался Вейард. Вариант снять ее прямо здесь, на столе, был, конечно. Но от ее громких, не стесняющихся стонов эта... другая, несомненно, проснется. А дальше — скандал, истерика, вопросы. Он представлял себе эту сцену: фиолетовое чудовище, сползающее по лестнице, с лихорадочным блеском в глазах, чтобы застать его в самом разгаре с местной девицей. Нет. Это была бы катастрофа. Не та, что сожрет его магически, а та, что сожрет морально. Он не вынесет ее взгляда — полного презрения, отвращения и, что хуже всего, торжествующего «я-так-и-знала».

— Это не твое дело, — отрезал он, отпуская ее запястья. — Уходи, Тереза. Не сейчас.

— Ой, да ладно тебе! — она засмеялась, но смех был нервным. Она снова попыталась обвить его шею руками. — Кого ты там прячешь? Новую? Из города, что ли? Говорят, к тебе вчера какую-то столичную штучку прислали...

Сверху раздался новый приступ кашля, более долгий, надрывный. Звучало так, будто там действительно кто-то выплевывает легкие. Вейард почувствовал, как по его спине пробежала холодная волна раздражения. Одни проблемы. Сплошные проблемы от этой фиолетовой практикантки. Даже в таком, полумертвом состоянии, она умудрялась разрушать его привычный, простой уклад.

— Она больна, — буркнул он, отстраняя Терезу уже более жестко. — Заразна. Легочная чума, в начальной стадии. Через пару дней, думаю, начнет кровью харкать.

Глаза Терезы округлились уже от чистого страха. Она отпрыгнула от него, как от прокаженного.

— Ты... ты чего же ее тут держишь? Выгони! Или сожги!

— Не могу. Эксперимент, — соврал он, не моргнув глазом. — Нужно проверить новое противоядие. Так что убирайся. И никому ни слова. А то, знаешь, сплетни... еще подумают, что ты тут была и заразилась.

Этого было достаточно. Тереза, побледнев, кивнула, отступая к двери.

— Ладно... ладно... Выздоравливай... то есть... удачи с экспериментом.

Она выскользнула за дверь, и он тут же захлопнул ее, прислонившись лбом к прохладному дубу. В голове стоял гул. От Терезы пахло мятой и страхом, а сверху доносился хриплый звук попыток отдышаться после кашля.

«Черт побери, — подумал он с ледяной, безнадежной яростью. — Так и буду теперь от всех отбиваться. Из-за нее. Из-за этого немощного, фиолетового, вечно кашляющего помешательства на моей кровати».

Он грузно поднялся наверх. Алисия лежала на боку, отвернувшись к стене, плечи еще вздрагивали. Он подошел, налил ей воды из кувшина, поставил рядом.

— Напиться не помешает, — пробурчал он. — Прекрати уже изображать из себя умирающего тюленя. Мешаешь бизнесу.

Она медленно перевернулась. Лицо было мокрым от слез, вызванных кашлем, но в глазах горел не жар, а холодная, чистая ненависть.

— Уходи... к своей... девице, — прохрипела она. — Не надо... притворяться...

Он посмотрел на нее, на эту жалкую, злую, ни на что не способную тварь на его постели. И внезапно его ярость улетучилась, сменившись чем-то вроде усталого презрения. К ней. К себе. Ко всей этой ситуации.

— Она уже ушла, — равнодушно сказал он. — Испугалась, что заразится легочной чумой. Спасибо твоему кашлю. Единственная полезная вещь, которую ты сделала с момента прибытия.

Он развернулся и ушел, оставив ее в одиночестве с чашкой воды и с новым, еще более горьким осознанием, что она теперь не просто помеха, а настоящая чумная крыса в его некогда налаженной, пусть и мрачной, жизни.

Глава 9

Скрип половицы под чужой, нетвердой поступью донесся до него раньше, чем какой-либо звук. Вейард сидел у очага, пытаясь сосредоточиться на очистке обсидианового клинка, но нервы были натянуты струнами. Он поднял голову как раз в тот момент, когда тень заколебалась в проеме лестницы.

Она стояла, опираясь о косяк, закутанная в его же одеяло, которое волочилось по полу. Ноги под ней дрожали, пальцы, вцепившиеся в грубую шерсть, были белыми от напряжения. Лицо, освещенное снизу пламенем очага, казалось призрачной маской — огромные лихорадочные глаза, резкие тени под скулами.

Он видел, как ее взгляд тупо уставился на глиняный чайник, стоявший на краю стола. Она сделала шаг, другой, пошатнулась.