Алисия что-то промычала в ответ, зарываясь лицом в подушку. Сон после кошмара был тяжелым, липким.

— И если интересно, юная извращенка, — продолжил он, и в его голосе прозвучала знакомая ехидная нота, — ты ночью опять забралась на меня. А сейчас пускаешь слюни на мой плащ.

Она открыла один глаз. Действительно, она обнимала его свернутый в грубый валик плащ, который он, видимо, швырнул сюда прошлым вечером. На темной шерсти отчетливо виднелось мокрое пятно. Щеки Алисии залились краской, и она отшвырнула плащ, как грешник — дьявольское наваждение.

— Я не... это не специально! — буркнула она, садясь и потирая глаза.

— Никто и не говорит, что специально, — пожал он плечами, но усмешка выдавала его. — Просто констатирую факт. У тебя патологическая тяга к моим вещам и ко мне лично. Как у мотылька к огню. Только я, в отличие от огня, могу дать сдачи. Или насмехаться. Чаще — насмехаться.

Он развернулся и пошел вниз, бросив через плечо:

— У тебя есть время, пока вода греется. Приводи себя в порядок. И попробуй не упасть с лестницы. А то придется снова привязывать, но уже к перилам.

Внизу, в главном зале, царил священный хаос алхимика. На огромном дубовом столе стояли, лежали и висели десятки склянок, реторт, ступок с пестиками, пучки сушеных трав, коренья, странные кристаллы и что-то, напоминавшее засушенную лапу некрупного зверька. Воздух гудел от запахов — горьких, пряных, тошнотворно-сладких.

Вейард, стоя у стола и что-то растирая в ступке с таким видом, будто мстит личному врагу, даже не взглянул на нее, когда она спустилась.

— Твоя задача номер один — не сломать и не выпить ничего. Задача номер два — слушать и делать, что говорю. Начнем с простого. Доярке Марфе — мазь от трещин на руках. Основа — воск, масло, отвар коры дуба. Скучно, но прибыльно. Бери вот эти листья, — он ткнул пальцем в кучу серо-зеленой массы, — измельчи в этой ступке до состояния пыли. Без комков. От комков у Марфы будет аллергическая сыпь, а мне потом слушать ее причитания.

Алисия осторожно подошла, взяла ступку. Действие было знакомым, почти медитативным. Она погрузилась в работу, а он тем временем, не прекращая молоть свое зелье, начал комментировать другие заказы.

— Это — приворотное. Вернее, так думает Люба, жена лесника. На самом деле — слабое успокоительное с ароматом ее любимых цветов. Чтобы ее муж, выпив, думал, что от счастья рядом с ней голова кружится. Глупо, но безвредно и платят хорошо. А вот это... — он кивнул на темный, дымящийся отвар в колбе, — уже серьезнее. Противоядие от укуса пестрой гадюки. Если сделать ошибку — человек скончается в муках. Так что руки прочь.

Она слушала, измельчая листья, и вдруг спросила:

— А тебе не противно? Что они приходят с такими... мелочными просьбами? Привороты, мази от мозолей... Ты же мог бы заниматься чем-то великим.

Вейард фыркнул.

— Великое требует великих ресурсов. И великой головной боли. А это, — он мотнул головой в сторону разложенных компонентов, — платит за дрова, еду и мое право не пахать на их проклятых полях. Каждая склянка — это гвоздь в крышу над моей головой и камень в стене между мной и их тупой ненавистью. Прагматизм, фиалка. Не гнушайся малым, если оно кормит.

Он отставил свою ступку, взял у нее ее, одним взглядом оценил качество помола.

— Сойдет. Теперь смотри. Воск растапливаем на водяной бане, аккуратно, чтобы не пригорел...

Он показывал, его движения были резкими, но точными. Он не объяснял лишнего, только суть: температуры, последовательность, что будет, если сделать не так. Это был не урок в академии, а передача ремесла. Жесткого, практичного, часто грязного.

Алисия наблюдала, помогала, и постепенно хаос на столе начал обретать для нее смысл. Здесь — боль, здесь — глупость, здесь — реальная опасность. И все это он держал под контролем, как дирижер — неумелый, но яростный оркестр.

— Ладно, — сказал он, когда последняя баночка с мазью была закупорена. — Первый урок коммерческой магии окончен. Завтра начнем учить тебя не покупаться на их дурацкие запросы. А теперь убери это. И вымой все, что пахнет. А я пойду... — он потянулся, и кости хрустнули, — пойду проверю, не передумал ли медведь-умертвие воскреснуть и не навестил ли нас тот придурок из твоего сна. Не скучай.

Он ушел, оставив ее одну среди посуды и запахов. Но на этот раз она не чувствовала себя одинокой. Она чувствовала себя... ученицей. Неловкой, неопытной, но принятой в это странное, мрачное, пахнущее ртутью и раздражением братство его башни.

Глава 22

Он вернулся с проверки границ, пахнущий морозным воздухом, хвоей и легким раздражением — обычный для него набор. Раздражение сменилось ледяным ужасом, когда он переступил порог.

Воздух в башне вибрировал. Не от звука, а от остаточной магии — едкой, шипящей, пахнущей озоном и паленой шерстью. Стол, еще недавно аккуратно заставленный склянками, напоминал теперь поле битвы алхимиков. Две реторты лежали на боку, из одной сочилась ярко-оранжевая жидкость, разъедавшая дубовую столешницу с шипением. На полу зияло черное, обугленное пятно. В воздухе плавала мелкая, искрящаяся пыль, оседая на все поверхности тонким, мерцающим налетом.

И в центре этого апокалипсиса стояла она. Алисия. Запорошенная той же искрящейся пылью, с лицом, вымазанным сажей и чем-то фиолетовым. В одной руке она сжимала пузырек с треснувшим стеклом, в другой — тряпку, явно безнадежно испорченную. Ее глаза были круглыми от паники, но в них горел и какой-то дикий, азартный огонек.

Вейард замер на пороге. Его мозг отказывался обрабатывать масштаб разрушений за какие-то пятнадцать минут.

— Твою мать, фиалка, — его голос прозвучал неестественно тихо, что было страшнее любого крика. — Ты как, пока меня в эти пятнадцать сраных минут не было, башню взорвала?!

Она вздрогнула, обернулась, и пузырек выскользнул у нее из пальцев, разбившись о пол с хрустальным звоном. Из него вырвалось облачко серебристого дыма, которое тут же принялось пожирать остатки воска на полу.

— Я... я хотела помочь! — выпалила она, отступая от шипящей лужи. — Ты сказал, что у Орона овцы чесоткой заболели! Я нашла рецепт в твоей книге! Ингредиенты!

— В КАКОЙ книге?! — рявкнул он, наконец сорвавшись. Он шагнул вперед, минуя лужу с оранжевой жижей (она зашипела на его сапоге, оставляя белесый след).

— В той, с кожей! На полке! Там было написано «противопаразитарное, усиленное»! Я все правильно сделала! Ну, почти... — ее голос стал тише под его взглядом, который, казалось, мог испепелить и ее, и остатки мебели.

Вейард закрыл глаза, пытаясь сосчитать до десяти. Не получилось. До трех еле дотянул.

— Фиалка, — сказал он, открыв глаза, и в них была уже не ярость, а ледяное, бездонное отчаяние. — Это была не книга рецептов. Это был дневник моего прадеда. Сумасшедшего алхимика, который пытался вывести паразитов... из демонических сущностей. «Усиленное» означало «с добавлением порошка драконьей чешуи и слез феникса», которых, на минуточку, не существует! Это метафора! Для концентрированной солнечной энергии и очищающего огня! Которых ты, видимо, и добилась, судя по воронке в полу!

Он подошел к полке, сдернул потрепанный фолиант в черной, шершавой коже. На раскрытой странице красовалась та самая запись, а на полях — пятно от ее грязных пальцев.

— Но... но овцы же... — попыталась она.

— Овцы, — перебил он, — лечатся серной мазью и отваром полыни! Которые я, кстати, тебе оставил в КРАСНОЙ СКЛЯНКЕ! С БОЛЬШОЙ НАДПИСЬЮ «ДЛЯ ОВЕЦ»! Которую ты, видимо, проигнорировала, потому что тебе захотелось ПОЭКСПЕРИМЕНТИРОВАТЬ С ДНЕВНИКОМ СУМАСШЕДШЕГО!

Он швырнул книгу на стол, и та, пролетев над оранжевой лужей, благополучно приземлилась в миску с какой-то слизью. Звук был невыразимо тоскливый.

Они стояли друг напротив друга посреди разрухи. Он — дыша, как разъяренный бык, она — пытаясь сдержать слезы стыда и, как он подозревал, дикого, неконтролируемого любопытства, которое и привело к катастрофе.