Когда ему предположительно исполнилось шестнадцать, его сочли взрослым и вывели в люди. Это произошло в 1960 году. Золан начал работать чистильщиком обуви, крепко подсел на спиртное, и так получилось, что убил человека. Вообще-то, это был несчастный случай. Золану всего лишь понадобился бумажник прохожего, однако этот упертый баран отказался им поделиться. После этого случая Золану пришлось смыться из Парижа и начать путешествовать по Франции — автостопом, зайцем на поездах, порой просто пешком. Иногда он задерживался в благотворительных ночлежках, а то и в психиатрических диспансерах и вытрезвителях. Перебивался случайными заработками каменщика или слесаря. Все заработанные деньги он спускал на выпивку или транквилизаторы.

Пять лет спустя прошлое нагнало Золана. Он снова обосновался в Париже, и как-то после ночной драки в баре его арестовали и предъявили обвинение в преступном нападении. Пока он в ожидании слушания дела находился под стражей, одному инспектору — причем находившемуся не при исполнении обязанностей — пришло в голову, будто задержанный дебошир отвечает описанию подозреваемого, в 1961 году зарезавшего насмерть некоего подающего надежды политика. И действительно, отпечатки Золана совпали с обнаруженными на месте преступления. Его признали виновным в убийстве при отягчающих обстоятельствах и приговорили к восемнадцати годам тюремного заключения. Через десять лет он был условно-досрочно освобожден. Не пробыв на свободе и двух месяцев, Золан убил проститутку. Сам-то он совершенно не помнил, что совершал столь ужасное злодеяние, да вот обслуга дерьмового мотельчика обнаружила его в отключке на кровати с мертвой шлюхой. На этот раз ему влепили пожизненное. Через двадцать один год он вновь оказался на свободе. Шел 1997 год, и ему стукнуло пятьдесят три.

Золан устроился подсобным рабочим в универсам сети «Карфур», старательно чтил закон, закрутил роман с кварталами красных фонарей и на протяжении двух следующих лет вел вполне себе тихую и размеренную жизнь. Тогда-то он и задумался о катакомбах, о возвращении к местам своего детства. Ему не верилось, что отец или братья-сестры все еще живы, однако он надеялся выяснить, что с ними в итоге случилось. Вроде как поставить точку или закрыть главу — как правило, с возрастом подобные вещи занимают людей все больше.

Положившись на мешанину из слухов и достоверной информации, Золан смог отыскать нужный подземный туннель и проследовал по нему до конца — а именно, в подвал Министерства телекоммуникаций. Затем протиснулся меж блокирующими проход горизонтальными прутьями и поднялся по лестнице в отдел охраны на цокольном этаже здания. Согласно учетному журналу, охранники в тот момент удалились на обход. Золан изъял связку запасных ключей и прочесывал здание до тех пор, пока на дне ящика одного из столов не обнаружил то, ради чего сюда и явился — карты общегородской сети туннелей министерства. Он похитил по экземпляру каждой карты, вернул ключи в отдел охраны и спокойненько покинул министерство через парадный вход на авеню де Сегюр.

Тем не менее даже с помощью карт, из которых Золан составил одну большую (и с тех пор постоянно ее уточнял), ему понадобилось целых три года, чтобы отыскать дорогу домой.

И вот что его там поджидало.

Золан снова наполнил стакан для Даниэль, хотя данная нехитрая операция и оказалась сопряжена для него с некоторым неудобством из-за мощнейшей эрекции. Таковая началась у него минут десять назад, когда девушка зарыдала и наклонилась так, что он смог разглядеть в разрезе ее футболки ложбинку между грудями. Мысль трахнуть ее прямо на месте — и кто бы ему помешал? — он отбросил как преждевременную. Сейчас ему было достаточно удовольствия от ощущения того, что она беспомощна и находится в его руках, от собственного — если уж называть вещи своими именами — упоения властью. Даниэль боялась его — а значит, уважала. Она понимала, что в нем заключается ее единственная надежда на возвращение на поверхность. И потому она сделает все, что он от нее захочет. Так зачем же брать силой то, что можно получить по доброй воле?

Эрекция Золана еще более окрепла, пока Даниэль потягивала воду и покорно ожидала продолжения его повествования.

— После того как я еще в детстве выбрался из катакомб, я не возвращался в них почти полвека, — заговорил старик, устроившись на краешке стола и украдкой подправив эрегированный член. — А когда вернулся, когда отыскал дорогу сюда… Как же объяснить? Мне даже сложно было осмыслить произошедшее в мое отсутствие. Папаша оказался жив. Тогда ему было около восьмидесяти, и на улицах Парижа его наверняка приняли бы за напрочь выжившего из ума. Что всецело соответствовало истине. При этом, однако, его организм все еще неплохо функционировал — и заботился об остальных. На протяжении десятилетий он продолжал совершать вылазки на поверхность за едой и прочими припасами, причем не только для моего брата и двух сестер, но и для следующих поколений — результата кровосмесительных связей.

— В некотором роде подземелье стало его королевством, хотя править ему приходилось сплошь идиотами, — продолжал Золан. — Он попросту отказался от попыток воспитать и хоть как-то окультурить своих детей, а затем их детей и внуков. Потому что знал, что произойдет, добейся он в этом успеха: они бросят его и уйдут в мир наверху. И он останется один. Полагаю, быть королем идиотов все же лучше, нежели королем без подданных.

— Но ты же говорил, они понимают немецкий? — удивилась Даниэль.

Золан кивнул.

— Тут требуется некоторое уточнение. Они понимают слова. В основном местоимения и глаголы. «Я хочу», «ты идешь» и прочие выражения, что обычно усваиваются в возрасте трех-четырех лет. Большинство из них в интеллектуальном смысле дальше этого возраста так и не развились.

— Как же они тогда жили?

— Так ведь ничего другого они и не знали, Даниэль. Они не понимали — и не понимают до сих пор, — что в их жизни чего-то недостает.

— И чем же они день-деньской занимаются?

— Тем же, чем наши предки занимались на протяжении миллионов лет, — пожал плечами Золан. — Следуют инстинктам. Едят, срут, дерутся, спят и трахаются — о, вот это они любят! Трахаются что кролики, да. Будь здесь санитария получше, их было бы вдвое больше.

— И еще они убивают, — промолвила девушка.

— Они восприняли тебя и твоих друзей как захватчиков.

— Почему же тогда они не убили нас на месте? Зачем приковали и устраивали драки?

— Из спортивного интереса, — только и ответил старик.

— Что-что?

— Ради развлечения.

— Да ты же только что сказал, что они животные…

— Нет, этого я не говорил.

— Ты сказал…

— Что они живут инстинктами. Но они все-таки обладают эмоциями. Ведь эмоции — это всего лишь осознание инстинктов. Они плачут, смеются, скучают. И у них есть собственные потребности и желания, как у тебя или меня.

— В том числе и убийство невинных людей?

Золан вновь пожал плечами.

— В глубине души все мы дикари, Даниэль. По своей природе вид мы кровожадный. Допускаем войны, геноцид, убийства. Потому-то каждое общество и строится на фундаменте закона и наказания. Потому мы и не доверяем самим себе. Нас необходимо постоянно держать в узде.

— А когда ты к ним вернулся, они поступили с тобой так же, как и с нами?

— Посадили на цепь? Нет… Я оказался первым чужаком, с которым они столкнулись. И для каких-либо действий были слишком удивлены, а затем меня признал отец. К тому времени он уже умирал. И мое возвращение счел событием предопределенным. Блудный сын, явившийся унаследовать королевство. Я пробыл у них неделю, а потом наведывался каждые несколько дней, приносил припасы, и весьма приличные. Папаша-то промышлял по закоулкам да помойкам, я же поставлял продукты прямиком из супермаркета. Так что меня здесь быстро приняли. И когда отец умер, на смену ему пришел я.

— И это все, что тебе нужно? — Даниэль неопределенно обвела комнату рукой.