В воздухе повисло выжидательное молчание.

— И это все? — не выдержал Роб. — И что же, бля, здесь смешного?

— Ну… — Девушка поджала губы, словно бы вновь прокручивая в голове историю. Затем пожала плечами. — Может, она и не должна быть смешной.

— Не-не-не, ты сказала, что она смешная!

— Ой, заткнись, Ростбиф.

Канадец беспомощно вскинул руки:

— Я всего лишь сказал, что в ней нет ничего смешного!

— Mon dieu![61] Да ты и святого из себя выведешь!

— Ловкаль, — сменил Роб собеседника и потянул пиво. — Может, у тебя припасено что-нибудь повеселее?

Паскаль почесал лоб, кивнул и затараторил на французском.

— По-английски, братан, — перебил его Роб. — Уилл же не понимает!

Француз нахмурился:

— Нас четверо. Трое говорят по-французски. С какой стати мы должны переходить на английский?

— Потому что четверо говорят по-английски!

Паскаль что-то пробурчал себе под нос — уж точно не учтивость.

— Да все нормально, — махнул я рукой. — Рассказывай на французском. Мне и так неплохо.

Паскаль, однако, смахнул свой стаканчик со стола, вскочил и, не обращая внимания на протестующие возгласы Роба и Даниэль, с оскорбленным видом отошел в сторону.

— Порой на него находит, — невозмутимо пояснила мне девушка.

— Может, кому-нибудь стоит привести его обратно? — предложил я.

— Да, Ростбиф, дуй за ним.

— Я? — снова возмутился канадец. — Почему я-то?

— Потому что именно из-за тебя он из себя и вышел.

— Брехня! Я только и сказал ему, чтоб он говорил по-английски.

— Опасно оставлять его одного, особенно накуренным.

— Я пойду, — заявил я, решительно втаптывая сигарету в землю.

— Да прекращай, он же от тебя сбежит, — бросил Роб, поднялся и вышел.

— Самое время, — тяжело вздохнула Даниэль, — хоть немного спокойно посидеть.

— Ты ведь понимаешь, почему я ему не нравлюсь, да? — начал я.

— Кому? Паскалю-то? Да, я же говорила тебе. Потому что он западает на меня.

— Вот именно! И ты думаешь, это была хорошая идея объявить, что мы будем спать вместе? По-моему, из-за этого-то он и…

— Но мы будем спать вместе.

— Нет, не будем.

— На полу…

— Нет, Даниэль, ни в коем случае.

Девушка театрально вздохнула:

— Уилл, ну и что с того, что он питает ко мне чувства? Мне что, так и оставаться одной ради его счастья?

— Все-таки тебе следует проявлять побольше благоразумия.

— Знаешь, ты такой милый, когда о чем-то беспокоишься. — Она выудила из пакетика шишку и принялась измельчать ее пальцами.

— Я больше не буду, — предупредил я.

— Кончай нудствовать.

— Занудствовать, — поправил я ее.

— Кончай так себя вести.

Я сдался, решив, что попросту не буду опять вдыхать.

Даниэль подожгла косяк моей зажигалкой и сделала несколько быстрых затяжек, чтобы раскурить его как следует. А затем, вместо того чтобы передать самокрутку мне, она сунула ее зажженным концом себе в рот и поманила меня пальцем.

— Ох, нет…

— Мммм-ммм!

Я склонился к ней, и наши губы встретились. Даниэль принялась дуть в косяк, направив струю густого дыма с другого его конца прямо мне в легкие. Я отпрянул и зашелся в припадке кашля. Из глаз хлынули слезы, в глотку словно напустили ораву кошек. Мне понадобилось секунд двадцать, чтобы прийти в себя.

— Ну как, хорошо вставило? — спросила девушка. предлагая косяк.

Я замотал головой, одновременно давая понять, что вставило нехорошо и что я больше не буду.

Она глубоко затянулась и затушила самокрутку.

— Пойдем, Медвежонок, хочу тебе кое-что показать.

— Что?

— Пойдем.

Даниэль встала, потянула меня за руку и, прихватив самодельный светильник, повела меня по комнатам. Голова у меня пошла кругом, и мне пришлось сосредоточиться, чтобы идти более-менее ровно. Переход из трезвого состояния в накуренную убитость произошел для меня в считаные секунды. Даниэль меж тем толкнула одну из металлических дверей. В комнате она подошла к стене, подняла светильник и принялась вырезать что-то швейцарским ножиком на кирпиче.

Я заглянул девушке через плечо. Ее художественным достижением оказалось грубо очерченное сердце с буквами «У + Д» внутри.

— Надо было «М плюс А», — заметил я. — Наши катакомбные имена.

Она обернулась, обняла меня за шею и впилась поцелуем. Где-то на задворках моего сознания промелькнула смутная мысль о Бриджит и ее женишке-легавом, а потом о Паскале, который может внезапно здесь объявиться.

Светильник выпал из руки Даниэль, однако не погас. Она повозилась с пряжкой моего ремня и извлекла наружу мой член. Я стянул обтягивающие джинсы с ее бедер, следом и трусики. А потом вошел в нее. Она застонала.

— Ш-ш, — прошептал я ей на ухо.

Мои руки скользнули от ее талии к ягодицам. «Какая же она худенькая, прямо как девочка». То же самое мне подумалось, когда мы занимались сексом у нее дома на прошлых выходных, хотя вспомнил об этом я только сейчас.

Я всегда предпочитал девушек в теле, фигуристых, вроде Бриджит. И вот теперь такая худая казалась мне необычайно хрупкой — и легкой.

Практически без усилий я оторвал Даниэль от земли и прижал к стенке.

— О, да, Уилл, продолжай, — выдохнула она.

Я начал двигаться вперед-назад, пытаясь подстроиться под какой-то темп, хотя стоять и удерживать на руках почти весь вес девушки было не так-то и легко.

— Да, Уилл, да. — Она целовала меня в шею, гладила по волосам. — О, Уилл, не останавливайся, да, да, да… Так хорошо. — Обхватив меня ногами, она принялась вращать бедрами. Выражения из нее посыпались все грязнее и грязнее, она целовала меня, кусала и даже материлась. И, блин, мне нравилось это, я почти не владел собой. Она была такой дикой, такой свободной, такой чувственной. Бриджит до нее было далеко…

«Да к черту Бриджит!» — оборвал я сам себя. Я сейчас с Даниэль, а Даниэль чокнутая, в хорошем смысле чокнутая, я просто балдею от нее, и если секс с ней такой классный… Вот же, блин… И почему я отвергал ее так долго… Мы же могли заниматься этим каждую ночь..

— Да, Уилл, так, резче, Уилл, давай, е… меня, е… меня!

И я не мог ей отказать. Я вдавил ее в стену еще сильнее, держа ладонями за низ бедер, словно бы она ничего не весила, и двигался резче, быстрее, утопив лицо в ее волосах, вдыхая их цветочную свежесть. У нее такое тонкое тело, такое сексуальное, как у модели…

— Ты готова? — прохрипел я, более не в силах сдерживаться.

— Да, Уилл, да! — Ее ногти раздирали кожу на мне, словно когти.

Я подавил в себе стон, вонзившись в Даниэль и забившись в конвульсиях. Превратившись в безвольную кашу.

Она завизжала.

— Ш-ш-ш! — выдавил я.

Куда там, так и продолжала заходиться.

Я заткнул ей рот продолжительным напористым поцелуем.

На привале Паскаль каску не снимал, так что отвлекаться на поиски фонаря ему не пришлось. Никто его не окликнул. Никто не попытался остановить. Наверняка сейчас шепчутся о нем. И что, интересно, говорят? Да ничего хорошего, иначе зачем шептаться-то.

У него мелькнула шальная мысль пробраться назад, когда все улягутся спать, тихонько собрать рюкзак да слинять. Впрочем, Паскаль знал, что так не поступит. Ему не хотелось в одиночку посещать место, где он нашел видеокамеру. И вовсе не из страха. Из элементарного благоразумия. С той женщиной что-то сделали — почти наверняка убили. Так что заявляться туда одному было бы весьма опрометчиво. Потому-то, собственно, тогда Паскаль и не стал искать ее — или ее тело. Просмотрел запись на камере, услышал ее вопли… Да и убрался подобру-поздорову. Любой на его месте поступил бы так же.

Паскаль прошел несколько комнат и в конце кондов наткнулся на еще один самодельный столик, спрятанный за несущей колонной. Этому ножками служили кирпичи, а столешницей — большущая циркулярная пила. Усевшись по-турецки на землю, он достал из кармана куртки целлофановый пакетик, сделал на столике две дорожки, однако решил, что одна получилась слишком маленькой, и добавил третью. Затем скрутил трубочкой банкноту в десять евро и разом занюхал все три. Правую ноздрю обожгло кокаином. Паскаль глубоко втянул носом воздух и, пока начинался приход, расслабленно сидел, вслушиваясь в тишину.