Паскаль как раз закончил изучать карту и сложил ее квадратиком, после чего проскользнул мимо нас обратно в штольню, храбро возглавив наш маленький отряд.

— Только после вас, ваше лягушатничество, — галантно обратился Роб к Даниэль. Та, однако, юмора не оценила и с силой ткнула его указательным пальцем в грудь:

— Если ты еще хоть раз назовешь меня лягушатничеством, лягушатницей или любым другим словом, связанным с лягушкой, клянусь, я тебя убью. Ты меня понял?

Она резко развернулась на пятках и поспешила за Паскалем.

— Родственнички, а? — покачал головой канадец.

Передвижение гуськом, да еще по-тролличьи сгорбившись, к беседе особо не располагало, так что возникший к Робу вопрос касательно его родословной я отложил на потом и целиком сосредоточился на поддержании бодрого темпа, заданного Паскалем. Туннеля мне было толком не рассмотреть: идя в такой позе, я видел лишь задницу Роба да пол, усыпанный песком и мелким гравием.

Я пробыл в подземелье всего лишь пять минут и уже от всей души проклял свой авантюризм. Спина и шея у меня немилосердно ныли, изнутри точила клаустрофобия, и я уже только и мечтал, чтобы эта ночь поскорее закончилась.

Впрочем, в конце концов мы свернули в другую штольню, где потолок был выше, и там мне впервые удалось выпрямиться почти в полный рост. Настроение мое тут же существенно улучшилось, поскольку я уже всерьез начинал опасаться, что все девять часов — или сколько нам потребуется — мне так и придется ходить скрючившись.

Избавившись от необходимости созерцать собственные кеды, я смог уделить внимание цветным граффити, выведенным повсюду на каменных стенах медового оттенка и кое-где явно поверх других. В основном это были яркие хип-хоповские теги и панковские символы анархии. Впрочем, одна надпись на английском заклинала: «Заблудились в катакомбах! Помогите!» С учетом близости выхода я решил, что это лишь шутка. Я очень надеялся, что это шутка.

Паскаль и Даниэль впереди остановились. Когда мы с Робом подошли к ним, девушка указала на стену слева. На угловом камне была вырезана и зачернена какая-то надпись.

— Это адрес улицы прямо над нами, — пояснила Даниэль.

— И кто же его нанес? — поинтересовался я.

— Les Inspection Générale des Carrieres[23]. Они следили за тем, чтобы Париж не проваливался.

— Что-что? Париж не проваливался? — недоверчиво переспросил Роб.

— Именно, Ростбиф. Большую часть здешних туннелей прорыли еще в средние века. Тогда они находились за городской чертой, но население все росло, и город расширился на юг прямо над катакомбами. Поначалу-то никто не осознавал, насколько здесь ненадежное основание, пока одна из выработок не обрушилась. Под землю ушел целый квартал. Забавно, но главная улица называлась Рю-д’Анфер, что означает…

— Адская улица, — быстро вставил Роб.

— Точно. И тогдашний король, которому потом отрубили голову во время революции[24], учредил для укрепления туннелей специальную контору, про которую я и говорила — Главную инспекцию каменоломен. Если инспекторы замечали трещину или проседающий потолок, сразу же начинали укреплять стену или делать что-нибудь вроде того, — Даниэль махнула на выведенный адрес. — Еще они составили карту подземелий. Получилось зеркальное отображение улиц наверху. Здесь Париж эпохи Возрождения словно застыл во времени.

— Так эта улица все еще существует? — спросил я.

— Да, существует, только стала шире. Кажется, ее переделали в бульвар. А вот еще интересная штучка, — девушка указала на геральдическую лилию, вырезанную над названием улицы. — Символ французской монархии. Здесь он сохранился в целости, а в других местах его стесали революционеры.

— Революционеры? — удивился я. — Они пользовались катакомбами?

— Ага, и в 1789 году, и в 1968-м, во время студенческих протестов. А во Вторую мировую нацисты здесь построили бункер. Он встретится нам по пути, и мы там устроим большой привал.

Откуда-то сверху донесся неясный продолжительный гул, немного смахивающий на раскатистый шум океана. Мы замерли, вслушиваясь. Секунд через десять вновь воцарилась тишина.

— Это метро, — снова объяснила Даниэль. — Тут недалеко ветка.

Работающие допоздна возвращались домой к семьям, молодежь спешила на встречи с друзьями — в общем, жизнь шла своим чередом. Из-за таких вот будничных образов собственное блуждание под Парижем во тьме и грязи мне показалось еще более сюрреалистическим.

Проявляющий нетерпение Паскаль произнес:

— Monter la garde[25], — и тут же двинулся дальше.

— Да, поосторожнее тут, — снова принялась наставлять нас Даниэль. — Высота потолка меняется, так что следите, чтоб не треснуться башкой. Под ноги тоже поглядывайте, а то еще провалитесь в трещину или колодец. Некоторые могут оказаться очень глубокими.

— И насколько глубокими? — полюбопытствовал Роб.

— Не знаю, Ростбиф, — бросила девушка через плечо. — У некоторых я даже дна не видела.

Хитрость заключалась в том, чтобы держаться поближе к человеку перед тобой и следить за дорогой впереди в свете его фонаря. И Даниэль шла за Паскалем на таком расстоянии, что могла дотянуться до приятеля рукой, появись вдруг у нее такое желание. Она вовсе не шутила, когда велела Уиллу и Робу смотреть, куда они ступают. В прошлом декабре парочка катафилов, по слухам, проломила стену в отдаленной западной части катакомб и обнаружила ранее неизвестные галереи, в одной из которых находились вырезанные из известняка статуи в натуральную величину. Отправившись поглазеть на эту находку, Даниэль и Паскаль в одной небольшой пещере наткнулись на мужика, который уже совсем ослаб и из-за обезвоживания едва ли не бредил. Рядом с ним горела свеча. Последняя. Погасни она, и бедняга оказался бы в кромешной темноте. Они поделились с мужиком водой и припасами, и когда он более-менее пришел в себя, то показал свою лодыжку, которую сломал, провалившись в разлом глубиной с полметра. Место травмы распухло до размеров небольшой дыньки и покрылось багровыми пятнами. Его приятель отправился за помощью, однако так и не вернулся. Несчастный не знал, как давно это произошло, и даже толком не мог вспомнить, когда он спустился в катакомбы.

Судя по его скверному состоянию, несколько дней с тех пор миновало точно. А приятель его, вероятно, был катафилом неопытным и так и не выбрался на поверхность.

Так что опасности здесь отнюдь не надуманные. Хотя при разумной осторожности и наличии опытного проводника вроде нее или Паскаля все должно быть в порядке.

На протяжении следующих пятнадцати-двадцати минут я и думать забыл о граффити и все свое внимание сосредоточил на том, куда ставить ноги при ходьбе, высматривая бездонные трещины и колодцы, которыми пугала Даниэль. Ничего подобного мне так и не удалось обнаружить, зато на земле я заметил немало пустых бутылок из-под воды, шоколадных оберток и прочего мусора. Кроме похрустывания песка от наших шагов, в тишине время от времени было слышно монотонное журчание ручейков.

Паскаль меж тем шагу не сбавлял, и остальные следовали за ним по пятам, проходя поворот за поворотом и минуя бесчисленные ответвления, несомненно, ведущие к следующим туннелям, а те, в свою очередь, и к третьим. Подземное царство было поистине огромным, и Даниэль отнюдь не преувеличивала, называя его лабиринтом. Гигантская система запутанных ходов суммарной протяженностью… сколько же там было написано? Миль двести-триста? Если соединить все туннели в одного чудовищного червя, таковой превзошел бы длиной штат Нью-Йорк! Я задумался об истории возникновения этих каменоломен. Кто были те люди, что прорыли их? Наверняка вооруженные всего лишь кирками, лопатами да тачками. Может, это были каторжники, которым ничего другого и поручить было нельзя. Или же обнищавшие крестьяне в поисках постоянной работы, не зависящей от времени года и климата? Кем бы они ни были, наверняка им приходилось надрываться под землей — в пыли, сырости, порой в кромешной тьме — до самой старости. Если только прежде они не оказывались раздавленными насмерть при обвале, погребенными заживо или скошенными болезнью.