Девушка молчала.

— Quel âge avez-vous? Pouvez-vous m’aider… S’il vous plaît?[79]

Молчание.

— Вы говорите по-английски? — попытал счастья и я, хотя и сомневался в лингвистических способностях визитерши.

Молчание.

— Почему мы здесь? — не сдавался я. — Что с нами будет?

Она развернулась, явно намереваясь покинуть нас.

— Подожди!

Мы с Даниэль кричали ей вслед, умоляя остановиться, вернуться, но стоило ей исчезнуть из виду, как снова воцарилась непроглядная чернота, и снова мы ослепли.

Прошло несколько часов. Может, два, может, пять — точно Даниэль сказать не могла. Да и какая разница сколько, ведь все равно время ощущалось как вечность. С Уиллом переговаривались они мало, лишь время от времени звали Роба или Паскаля. Только никто из них так и не откликнулся. Девушка пыталась не думать о них. Ей и Уиллу повезло в том смысле, что они пришли в сознание, но что если Роб и Паскаль никогда не очнутся?

Что, если они мертвы?

Нет! Она ни за что не поверит в это! Они не могут быть мертвы! Роб женат на ее сестре, и дома его ждут две маленькие дочурки. А Паскалю всего двадцать пять. Он слишком молод, чтобы умирать. Оба слишком молоды для этого!

Впрочем, мысль, конечно же, идиотская. Смерти совершенно наплевать на возраст или наличие детей, богат ты или беден, красивый или урод, король или королева — она скосит тебя, когда ей приспичит, и ничего-то поделать с этим ты не сможешь.

Значит, смерть все-таки явилась за Робом и Паскалем? Значит, настал их срок, каким бы преждевременным он ни оказался? И ее с Уиллом тоже? Неужто они станут теми самыми людьми, при упоминании которых друзья и знакомые качают головами и изрекают банальности вроде: «Не могу поверить, что его не стало… Такая трагедия».

Думать обо всем этом Даниэль совершенно не хотелось. Лучше бы заснуть, сбежать прочь от тревог, боли и страхов. Вот только, как она ни старалась, мозг успокаиваться и отключаться категорически не желал. Мысли Даниэль переметнулись к навещавшей их девушке. Оставалось только гадать, откуда она и что делает в этом проклятом богом месте, чем бы таковое ни являлось. Определенно, она была не чета зомбакам. Даниэль имела в виду вовсе не лицо незнакомки, поскольку не разглядела достаточно ясно, сгнило ли оно у нее или же оставалось целым. Нет, она подразумевала поведение загадочной гостьи. В то время как зомбаки были необузданными, омерзительными, практически животными, визитерша представлялась… хм, просто девушкой.

Быть может, она тоже узница, только с привилегиями, и ей разрешают свободно бродить по окрестностям? Но, коли так, почему она до сих пор не сбежала? А если уж она удосужилась наведаться в их тюрьму, обнаружить себя перед ними, то почему не заговорила? Не понимает французского и английского? Но ведь можно было попытаться пообщаться как-то по-другому!

Сколько загадок! Даниэль чувствовала, что голова у нее вот-вот взорвется. Тем не менее, перебирая все эти «если», «что» и «почему», поворачивая их так и эдак, выискивая новые перспективы, среди несметного количества минусов ей удалось выявить и один плюс. Какую бы роль во всем этом ни играла незнакомка, то обстоятельство, что чудовища до сих пор не разорвали ее на части и не пожрали ее плоть, подтверждало прежнюю догадку Даниэль: зомбаки — сколько бы их здесь ни обитало — существа вовсе не безмозглые, определенным самоконтролем они наделены.

Каким бы жалким ни казалось это утешение, все же оно оставалось утешением, и Даниэль уцепилась за него, словно за спасательный круг, боясь выпустить из рук.

Урод, что напал на меня, должно быть, отец девушки, строил я версии. Некогда его изуродовало в результате ужасного несчастного случая — пожара, взрыва, воздействия кислоты, — или же он болел проказой или каким-то другим обезображивающим недугом. Так или иначе, жизнь его была загублена. Он уже не мог появиться на людях, чтобы на него не показывали пальцем и не таращились во все глаза. Окружающие видели в нем лишь чудовище. Поэтому со своей безмерно любящей дочерью он скрылся в катакомбах. Однако со временем изгой начал страдать от одиночества. Ему требовались взрослые товарищи. И тогда он вернулся на поверхность, разыскал других уродов и вместе с ними вернулся в подземелье — так в катакомбах и возникла процветающая община «квазимодо»…

Я уткнулся лбом в колени.

Или секта? Сатанинский культ, практикующий уродование своих адептов, и принесение в жертву неосторожных катафилов темным богам? Еще вариант — торчки, пережившие скверный кислотный трип, во время которого дружно решили, будто их лица хотят их пожрать, и от греха подальше срезали их.

Стоп, вдруг осенило меня. Так-так-так. А может, я просто обдолбан? Может, Роб или Даниэль — да хотя бы Паскаль! — что-то мне подмешали, и сейчас я переживаю всем глюкам глюк? На какой-то момент я, вопреки всему, поддался надежде, будто так оно и есть — но быстро отказался от самообмана. Пускай в данный момент я и не понимал сути происходящего, однако в реальности событий сомневаться не приходилось. Никакой это не сон, никакая не галлюцинация. Все чересчур натурально. Воспоминания, запахи, ясность мыслей — и боль. Вот против ее реальности не попрешь. Под наркотой, конечно же, можно испытывать галлюцинации — зрительные, слуховые и, черт побери, возможно, даже осязательные, — но не могут наркотики вызывать ощущение такой боли, будто тебя переехало многотонным грузовиком!

— Уилл, смотри! — вдруг вскрикнула Даниэль, выводя меня из мрачных размышлений. Я ошеломленно заморгал. Она подала голос впервые за целую вечность.

Окончательно придя в себя, я увидел свет, который становился все ярче. Однако на этот раз его приближение сопровождалось и звуками — фырканьем да нечленораздельными выкриками. Если слова и имелись, то лично мне такого языка прежде слышать не доводилось.

Я с усилием поднялся на ноги. Даниэль, судя по донесшейся возне, поступила так же.

— Что нам делать? — прошептала она.

— Давай говорить буду я.

— Говорить? И что ты им скажешь? Они же животные! Они просто не поймут! — У нее начиналась истерика.

Первым появился факельщик, за ним следовало еще одиннадцать созданий — семь мужчин и четыре женщины. Их бледные, как у трупов, тела прикрывала разнородная смесь одеяний, среди которых попадались и современные, и давности в несколько десятилетий: рубашки с застегивающимся воротником, расклешенные брюки, твидовый пиджак, хлопчатобумажные платья. У всех вновь прибывших вместо носов зияла пара свинячьих дырок, на оскаленных, как у скелета, ртах отсутствовали губы, а ноги были босыми. Возраст их варьировался от юного до старого, однако определить таковой точно из-за уродства было довольно сложно. Каждый сжимал в руке грязно-белую кость.

Факельщик остановился там же, где ранее неизвестная девушка. Его факел горел много ярче свечки предыдущей посетительницы и отчетливо освещал меня и Даниэль. Толпа притихла. Не обращая внимания на Даниэль, предводитель подошел ко мне.

Кровь в жилах у меня так и застыла, стоило мне заглянуть ему в глаза — самые что ни на есть глаза рептилии. Белок в них пожелтел, а огромный зрачок сантиметра с полтора диаметром затмевал радужку. Зубы, частично почерневшие от гниения, разительно контрастировали с бледно-розовым цветом обнаженных десен. Дырки по центру его физиономии были несимметричными, левая больше правой, и внутри них виднелась комковатая красная слизь.

Его жуткие глаза сверлили мои, и лишь усилием воли я не отводил взгляд. Судя по звукам, издаваемым дырками на физиономии, он принюхивался. Я отчаянно старался не заткнуть о себе нос от его вони.

Внезапно факельщик взмахнул костью и ударил меня сбоку по левому колену. Как подкошенный я рухнул на бок и сжался, подтянув колени к груди, ожидая следующего удара. Однако урод отвернулся, потряс костью в воздухе и издал вой. Сборище отозвалось торжествующей какофонией. Затем предводитель указал костью на Паскаля и пролаял, по-видимому, какой-то приказ.