Нашим взорам предстал ошеломительный калейдоскоп смерти: трухлявые бедренные и берцовые кости, переломанные грудные клетки и отделенные челюсти, расколотые черепные коробки с пустыми глазницами, словно бы весело таращившиеся на нас. Разнообразнейших форм и размеров, все они когда-то были частями живых людей — дворян и ремесленников, крестьян и лавочников, революционеров и солдат — теперь безымянных, расчлененных и всеми позабытых.

Кости в братской могиле.

— Ух ты! — ахнул Роб, возникнув позади нас. — Ну ни хрена ж себе! И чем вы с Ловкалем здесь занимаетесь, Дэнни? Ныряете в этот бассейн мертвецов?

— В этом оссуарии я впервые, — ответила девушка. — Бывала только в общедоступном, под Монпарнасом, ну и в некоторых других. Но им всем до этого далеко — этот просто огромный…

Теперь я заметил и Паскаля — он находился метрах в десяти от нас, стоя на коленях у самого края площадки.

— Qu est-ce que c’est?[71] — крикнула ему Даниэль.

Француз что-то пробурчал в ответ.

— Что нашел-то, братан? — заинтересовался 5 s и Роб.

Паскаль поднялся и направился к нам. Он протянул Даниэль фрагмент позвоночника и, указав на повреждения на нем, поставил диагноз:

— Средиземноморская лихорадка.

— Лихорадка? — отшатнулся канадец. — Еще заразиться не хватало!

— Vous êtes stupide[72], — скривился Паскаль. — От костей нельзя заразиться.

— А как этот лошара подцепил лихорадку?

— От зараженного животного. Скорее всего, через молоко. Думаю, она или он был сыроделом.

Даниэль передала позвоночник мне. Он был слегка рыхлым, как старая древесина, и покрыт слоем сажи. Я поспешил сунуть кость Робу и подумал, что неплохо бы продезинфицировать руки.

Канадец повертел позвонки в руках, явно не очень-то и заинтересовавшись, и вернул их Паскалю, который убрал кости в рюкзак.

— Ты забираешь их, что ли? — нахмурился я.

— Oui, мне нужно их тщательно изучить.

— Ты не можешь украсть эту штуку.

— Я не краду! — последовал резкий ответ, и какое-то мгновение я странным образом был уверен, что Паскаль набросится на меня. Маниакальный блеск в его глазах, однако, погас. — Я верну кость на место.

— Так куда теперь? — поспешно осведомилась Даниэль — чересчур поспешно, как мне показалось. Видимо, она тоже заметила бешеный взгляд француза. — Где ты нашел видеокамеру?

— Vas-y, — проворчал Паскаль и двинулся с площадки.

— Эй-эй, погоди-ка, братан, — запротестовал Роб. — Я не пойду по мертвецам.

— Да все в порядке, — попыталась успокоить его девушка.

— В порядке? А тебе, Дэнни, понравится, если лет через сто пятьдесят по твоему скелетику будут топтаться какие-нибудь олухи?

— Ростбиф, кем бы они там ни были в прошлом, сейчас они мертвы. Им просто плевать, если мы пойдем по ним.

— Я согласен с Робом, — поддержал его я. — Это как-то неуважительно.

Даниэль обвела море костей рукой.

— А вот это ты считаешь уважительным, Уилл? Всех этих людей выкопали из последних мест упокоения, раскурочили их скелеты, чтобы удобнее было перевозить, и свалили в таких вот пещерах словно мусор. По-моему, после всех перенесенных унижений им уже все нипочем.

Давая понять, что прения закончены, Паскаль и Даниэль зашагали прямо по костям.

— Я так понимаю, братан, выбора у нас нет, — пожал плечами Роб и двинулся следом за ними.

Я ступал след в след за канадцем, чтобы хоть как-то уменьшить причиняемые повреждения, однако кости все равно хрустели и ломались под моим весом. Сколько же их здесь навалено, занимал меня вопрос. Полтора метра? Три? Еще больше? Мой мозг с трудом мог осознать такое огромное число покойников, и постепенно меня захватило ощущение не просто собственной смертности, а незначительности. Самолюбие внушает человеку, будто он центр вселенной, но в действительности же он лишь пылинка, танцующая в бесконечном луче тускнеющего света. И вправду, скорбно размышлял я, чем моя собственная жизнь — или вот Роба, Паскаля, Даниэль — отличается от жизней всех этих грешников под нашими ногами? Чем наши жизни ценнее их? Как и мы, все они некогда имели мечты, страхи, веру, планы, самомнение… И посмотрите на них сейчас.

Кости в братской могиле.

Мысли действительно были очень тягостными, так что я решил их отбросить и сосредоточился на том, чтобы точнее выбирать место куда ставить ногу. Достигнув стены, мы двинулись вдоль нее влево, пока не подошли к проходу в другой зал, также заполненный костями. Здесь их навалили столько, что между верхним слоем и потолком оставалось лишь около метра. Паскаль и Даниэль уверенно двинулись вперед, мы же с Робом с куда меньшим энтузиазмом. Нам пришлось ползти на четвереньках по трещащему ковру из ломких костей.

Наконец на потолке появилась расщелина. Я пробрался через нее последним и, к своему облегчению, обнаружил, что пролом выводит в обычный каменный туннель.

Мои спутники уже сгрудились в нескольких метрах от трещины и что-то бурно обсуждали. При моем приближении Даниэль, чьи глаза так и светились азартом, отошла в сторонку, и я смог разглядеть причину переполоха.

Во мрак впереди указывала выложенная на полу стрелка из костей.

— Она была на видео! — воскликнул я и склонился над указателем, чтобы получше его рассмотреть.

— Да, — отозвалась Даниэль. — В этих туннелях женщина и отсняла свой последний материал.

— И где ей показалось, что кто-то ее преследует, — добавил Роб.

— Где ее преследовал Золан! — поправила его девушка.

Паскаль что-то сказал по-французски и двинулся по проходу.

— Он говорит, что нам нужно спешить. — перевела Даниэль. — Мы выбились из графика. Он и без того часто опаздывал на занятия, и больше опаздывать ему нельзя.

Любопытство взяло верх, и я задрал обшлаг свитера и взглянул на часы. 4:17 утра. Меня удивило не то обстоятельство, что наверху уже практически светало, а то, что я совершенно утратил представление о времени. Мне лишь смутно представлялось, что сейчас должно быть где-то между часом ночи и восемью утра.

Через какое-то время мы наткнулись на первое и единственное граффити в этом проходе — фигурку человечка, которую останавливалась рассмотреть на видеозаписи женщина. Рисунок нанесли как будто в большой спешке, он практически не содержал деталей, даже лица. Руки и ноги человечка были изображены широко расставленными, как у витрувианского человека Леонардо.

— Баллоном рисовали, — заключил Роб, поковыряв ногтем краску.

— А кто, по-твоему? — поинтересовался я.

— Наверно, тот же, кто и стрелки сделал.

— Золан, — снова выступила с обвинением Даниэль.

— Дэнни, оставь парня в покое, — возмутился канадец.

— С какой стати? Он же сам признался, что был здесь.

— Да я уверен, что здесь и без него куча народа побывала.

— Серьезно? А где же граффити, где мусор? Где пивные банки? Здесь практически ничего нет — только какие-то стрелки из костей и это вот, — девушка махнула на человечка.

— И что с того? — пожал плечами Роб. — Сами-то мы как будто не собираемся изрисовывать здесь стены, так ведь?

Даниэль скрестила руки на груди.

— А ты чего его защищаешь, Ростбиф? Неужто его водка отравила тебе мозг?

— Вам, лягушатникам, следует покончить со своими предрассудками и не судить о людях по их внешнему виду.

Девушка насупилась:

— Я же говорила, не смей нас так называть!

— Ах да, забыл, это же несправедливо по отношению к земноводным.

— Vous êtes une pomme de terre avec le visage d’un cochon d’inde![73] — взорвалась Даниэль.

Паскаль двинулся дальше. Роб, посмеиваясь, последовал за ним.

— Что ты такого смешного сказала? — спросил я у девушки — скорее чтобы успокоить ее, а не из любопытства.