Я промолчал. Положил это туда же, где за день скопилось всё прочее, чего я не сказал.

— Если ищете, — Настя не заметила ни моего молчания, ни искры на своей шее, — начните с Барсуковых. Они ближе, и язык у них без костей. Если чего не знают сами — отошлют к тем, кто знает.

— С утра и начнём, — Соколов поднялся, перекинул плащ через локоть. — Благодарю вас, барышня. Вы нам сберегли время, — он положил на стол две серебряных монеты за ужин и повернулся к Волкову. — Пошли.

Дима встал нехотя, бросил последний взгляд на графинчик, где ещё плескалось, вздохнул.

Вышли все вместе. У крыльца ждал микроавтобус, серый плащ за рулём подобрался при виде Соколова. Старик с Волковым и практикантом уехали к гостинице. Я остался с Настей на улице.

Вечер в Серове стоял тёплый, сухой, с эвкалиптовым духом, что днём бьёт в нос, а к ночи делается ровным и мягким. Мы шли пешком. Имение Сорокиных оказалось недалеко от центра: старый дом за каменной оградой, виноград по решёткам, тёмные окна.

У калитки Настя остановилась, но отпирать не спешила.

— Через весь Серов сейчас в гостиницу — это вы зря, — сказала она, глядя на ограду, а не на меня. — У нас флигель пустует. А Полина мне не простит, если узнает, что вы были в Серове и не зашли.

— Так она узнает?

— От меня — обязательно.

От ограды ещё сильнее потянуло эвкалиптом, как тёплым днём. Где-то в саду стрекотали цикады, ровно, без перебоев. Значит, тихо. Посторонних нет, можно не держать спину.

— Утром рано вставать, — сказал я.

— Рано, — согласилась Настя и тронула щеколду. Но не отперла.

Серов просыпался рано, как почти любой южный город империи. К восьми утра на центральной площади уже практически исчезла тень от массивного здания администрации. Фонтан посередине бил вполсилы, экономя воду.

«Урал» я остановил в тени у центрального сквера. Микроавтобус стоял рядом, практикант в сером плаще протирал лобовое и косился на Соколова так, будто тот в любой миг спросит с него за разводы на стекле. Сам Соколов курил у двери, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему вокруг.

Волков подпирал капот и щурился на солнце. О вчерашнем вечере никто не говорил: ни о клубе, ни о «ну-ну», ни о вердикте. Так теперь и пойдёт у нас: вежливо и врозь.

— Едет твоя барышня, — сказал Волков, не обернувшись.

Через площадь катила открытая машина. Настя сама за рулём, простоволосая, в дорожном платье. Остановилась у сквера, заглушила, и взгляд её остановился не на нас, а на моём «Урале».

— Доброе утро, — помахала она, припарковавшись.

— Доброе!

— Игорь, можно я с вами поеду? — спросила девушка, кивнув на мотоцикл.

Волков ухмыльнулся.

— А я-то думал, ты у неё и останешься, — бросил он мне вполголоса, ровно так, чтоб услышали все.

Я не ответил. Перекинул ногу через седло, проверил, как закреплена сумка. Отвечать только хуже: что ни скажи, Волков услышит подтверждение. Молчание он тоже по-своему истолкует, но молчание хоть не врёт.

— Сопровождение будет? — спросил я. — Патруль, полиция?

— Да ну их, — Дима отлепился от капота, — с ними вчера одна морока вышла. Сами доедем, тут не материк.

Соколов кинул окурок, придавил носком.

— По местам, — сказал он. — Барсуковы к десяти ждут.

Практикант юркнул за руль раньше, чем старик договорил. Настя села позади меня, руки положила мне на бока, не обняла, скорее просто придерживалась. Я выехал следом за микроавтобусом, и площадь с фонтаном осталась позади.

За городом дорога пошла прямая, разъезженная. Я прибавил. «Урал» загудел ровнее, ветер ударил в грудь, и Настя качнулась вперёд, прижавшись плотнее. На втором обгоне её руки сомкнулись у меня на животе. На третьем девушка их уже не разжимала, и спиной я чувствовал её всю, от груди до колен.

Шлем Настя не надела. Я хотел сказать, чтоб держала голову ниже, за моим плечом, но не успел.

Вдруг воздух над нами загустел и встал тонкой тёплой скорлупой. Встречный поток срезало. Гул мотора отодвинулся, мошкара, что секла лицо, ушла в стороны, обтекая невидимую границу.

— Так лучше? — её спокойный голос раздался у самого уха, точно мы и не неслись под восемьдесят.

— Тебе шлем точно не нужен?

— Мне — нет, — я не видел лица, но услышал улыбку. — Я же воздушница. Этот щит всегда при мне.

Поле Настя держала легко, без натуги: отводила поток, ровняла давление, и говорить под ним выходило как в комнате. Тонкая работа.

Впереди дорогу перемело облако гнуса: рыжее, плотное, из тех, что набивается в рот и за ворот. Я потянулся сбросить газ. Не понадобилось: поле перед нами выгнулось, поток разошёлся клином, и облако прошло по сторонам, не тронув. Настя даже не сбилась с разговора.

— Далеко ещё? — спросил я.

— Нет, за тем леском.

Руки она не убрала. И поле не сняла. Я вёл и думал не о картине и не о Барсуковых.

М-да…

Прибавил газу.

Усадьба Барсуковых стояла за дубовой рощей: мощный, словно крепость, приземистый каменный дом в два этажа, флигели, конюшня, переделанная под гараж. Старый род, осевший в колонии прочно: всё освежено, но никакого новодела. Микроавтобус уже ждал у крыльца.

Хозяин вышел сам — грузный, в домашнем сюртуке не по погоде, с той неторопливой повадкой, что бывает у людей, которым некуда спешить уже шестое поколение.

— Господа инквизиторы, Анастасия.

— Здравствуйте.

— Добрый день, Николай Николаевич, — девушка поклонилась.

Мужчина улыбнулся ей в ответ, но тут же посуровел, переведя взгляд на наши плащи и эмблемы.

— Чем обязан?

— Мы ненадолго, — сообщил Соколов и говорить предоставил нам с Настей.

— Может, тогда в дом? — мужчина пригласил нас, махнув рукой в открытую дверь. — Жара ведь, я велю подать холодного.

Прошли в гостиную, слуги принесли холодный лимонад и квас. Я не стал ходить вокруг да около и выложил фотокарточку на стол между фарфоровой собачкой и часами под стеклянным колпаком.

Барсуков надел очки. Смотрел долго, потом взял её в руки и поднёс к окну, на свет.

— Хм… Так это же наши, — сказал он наконец. — Вот, видите, прапрадед мой, надо думать, а то и прапрапрадед. И Черемшины рядом. Дружили наши роды с самого основания колонии, иначе тогда было не выжить. Но после пожара у них отношения охладели, — Барсуков снял очки.

— Картина ваша?

— Нет, — он замотал головой. — Дед рассказывал, что видел такую у Черемшиных. У них библиотека здоровая была, там и висела. Вам, господа, к ним.

— А место узнаёте? Где это написано?

Барсуков пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я думал, это и вовсе декорация — для красоты пририсовали. Мало ли, что художник насочинял.

— Далеко имение Черемшиных?

— За рекой, полчаса, если напрямик. Но вброд машину побьёте, да и мотоцикл жалко. Воротитесь лучше в Серов, да по большому мосту объедьте. Крюк, а выйдет скорее.

Барсуков аккуратно свернул снимок по изгибам и протянул его мне, словно карточка могла рассыпаться.

— Только… вы про картину спросите, да многого не ждите. Скорее всего, сгорела она во время пожара.

— А пожар был давно?

— Давно, ещё когда отец мой ребёнком был.

Чтобы перебраться за реку, пришлось возвращаться в город. Переезжая почти засохшую реку по старому горбатому мосту, «Урал» грохотал по крупным камням, и Настя на миг прижала поле плотнее. На той стороне дорога к имению оказалась беднее: колеи, небольшие ямы, обочина в бурьяне.

Черемшины жили в доме поновее барсуковского и победнее — род, видимо, так и не оправился после пожара. Приняла нас старуха лет под восемьдесят, прямая, сухая, в тёмном платье с высоким воротником, на котором вышиты цветы черемши.

Картину на карточке она узнала с порога.

— Где вы это взяли? — еле выговорила старуха, и голос у неё похолодел. — Картина сгорела. Семьдесят лет тому. Вместе с восточным крылом, с библиотекой, со всем.

— С чего занялось? — спросил Соколов мягко.