Пока размышлял — вон уже и поезд показался. Жаль, у нас здесь далеко не все останавливаются, и тормознуть «по требованию» снаружи тоже не каждый получается. Приходится подстраиваться под расписание, мягко говоря — не очень порой удобное, что во многом и вынуждает своим ходом добираться. Ладно, хватит ворчать — сорок минут в купе, и я в Минске. Да, вот одно из преимуществ пассажирского поезда перед местным: реже и короче остановки, выше скорость на перегонах, в результате от Смолевич до Минска не час с четвертью, а сорок-сорок пять минут. Даже нет смысла с соседом по купе знакомиться и разговор затевать, можно спокойно почитать учебник, в непрозрачную обложку упрятанный, чтобы не ловить удивлённые взгляды на то, что я материалы первого курса штудирую.

Да, редко я в Минск поездом приезжаю! Успел забыть об успешном соединении, наконец, двух пересекающихся дорог и переносе всех пассажирских поездов на один вокзал, что раньше относился к Либаво-Роменской дороге. Даже не сразу сообразил, в какую сторону идти, чтобы поймать извозчика, а когда вышел на привокзальную площадь, что по словам деда втрое уже, чем «должна быть» убедился — правильно сделал, что не поехал на «Жабыче»: сугроб из снега, который счистили от вокзала и с торговых рядов, эти самые ряды полностью скрывал от глаз! Только вторые этажи домов над ним виднелись. Ну, и площадь ужалась по ширине вдвое.

Ладно, убедился в своей дальновидности — можно и делом заняться. Где тут ближайший водитель кобылы с закрытой повозкой?

Первым делом поехал в музей. Он у нас размещался, разумеется, не там, где в мире деда. Наш стоял между губернской управой и Верхним рынком, там, где в мире деда располагалась какая-то церковь и давно не действующий женский монастырь. У нас подобных заведений в принципе не было, ни того, ни другого, так что место оставалось свободным. Кстати, и ратуша городская стоит у нас над склоном холма, где в другом Минске другая церковь, точнее — кафедральный собор. Дед пытался объяснять, чем отличаются разные культовые сооружения по иерархии, но и сам толком не разбирался, будучи убеждённым атеистом.

Ладно, вернёмся в наш мир. Место для музея, может быть, кажется не слишком подходящим, чересчур суетным, зато народу ходит много, включая приезжих, а потому и посетителей хватает. Но мне не до разглядывания картин и статуй, хотя как-нибудь надо будет выбраться сюда с жёнами, меня местный искусствовед ждёт.

Этот самый искусствовед оказался матёрый: помимо работы в музее был доцентом Университета и имел учёные степени магистра исторических наук и искусствоведения. И перстень жалованного дворянства на пальце. Рассмотрев у меня на груди два аналогичных своим магистерских значка, пусть и в совершенно других областях знания, сразу же подобрел и даже расслабился, причём настолько, что порою норовил обозвать меня коллегой.

Распакованный металлический дрын лёг на стол сразу после приветствий, знакомства и моего «без титулов, пожалуйста».

— Так-так-так, что тут у нас? Ага, Индия, однозначно. Точнее сказать, северная Индия. У меня немного другая специализация, аттрибутация оружия Ближней и Средней Азии эпохи Аристидов, это от двухсот до пятисот лет назад. Но регионы близкие, войны, трофеи, торговля — постоянный взаимообмен, заимствования и прочее, так что и соседей изучать приходится.

Игнат Степанович прервался и всмотрелся в орнамент, слегка покачивая древко на столе, меняя угол падения света.

— Судя по некоторым деталям, изделию должно быть около двухсот пятидесяти лет, но вот сохранность…

— Простите, но это не совсем сохранность. Нижняя часть имела следы пережига, механические повреждения, да и форма внушала сомнения. Так что я применил восстанавливающий ритуал «Память металла», с использованием порошков чистых компонентов. Удалось «откатить» состояние на двести-двести двадцать лет, рукоять стала почти как новая, так что ваша оценка в двести пятьдесят лет выглядит очень похожей на правду.

— Скажу вам честно, Юрий Викентьевич, некоторые мои коллеги за подобное обращение с образцом вас бы… очень и очень ругали. Вы же полностью стёрли всю историю его бытования, использования, перемещений! Без малого обнулили историческую ценность. Где, кстати, добыли образец, коллега?

— Здесь, на Нижнем рынке. Продавался как чугунная кочерга для камина, сюда вот гнутая железяка была приклёпана, я её оторвал и выкинул — тоже, похоже, разрушив историю бытования.

Учёный немного смутился, потом вздохнул:

— Бывает же. Никогда не знаешь, где найдёшь, что потеряешь. Ладно, вернёмся к истории. Где-то двести пятьдесят — триста лет назад на севере Индии очень много экспериментировали с оружием, с формами и размером. Не то хотели изобрести принципиально новый его вид, не то друг перед другом выделывались, сейчас точно уже неизвестно. Но породили потрясающее количество интереснейших образцов, если выражаться дипломатично, или диких уродцев, если по сути.

— Меня смущает то, что древко цельнометаллическое. Его же лёгким деревянным не просто так делают, тут и общая масса, и смещение центра масс поближе к концу, чтобы усилить удар. Здесь тяжёлая рукоять, для сохранения сколько-то приемлемого общего веса боёк придётся делать меньше, что ещё сильнее сместит центр тяжести, тем самым уменьшит плечо и ослабит удар! Разве что фехтовать станет проще, насколько вообще применимо понятие фехтования к булаве!

— Я всё это понимаю, но известны десятки образцов именно цельнометаллических булав, шестопёров и прочего оружия, причём порой имеющего длину метр и больше! Говорю же — совершенно непонятно, чем руководствовались.

А в принципе, как-то можно определить, какая здесь была ударная часть? И почему только одно отверстие для крепления? Явно же не колесо приделано было!

— Ну, я видел фотографию, когда на подобную рукоять приделали чакрам, это такой метательный диск. Причём насколько можно видеть на фото, там тоже одна точка крепления.

— Но это же чушь! Или гигантский нож для теста — или совершенно бессмысленная вещь!

— Согласен. Причём скорее всего именно чушь — поделка, изготовленная для продажи туристам по принципу «чем чуднее — тем проще продать». Сейчас такого много делают, но там легко отличить по возрасту, по материалу, по особенностям отделки… Кстати, насчёт материала. Вам удалось определить, из чего сделан этот фрагмент?

— Да, сперва предварительно, потом, во время и после ритуала — точно, по расходу заготовленных навесок материалов, которые взвешивал до и после. И состав получился интересным, немного на коринфский гепатизон похоже, но не он, какая-то другая разновидность чёрной бронзы.

— Не поделитесь?

— Почему бы нет? — собеседник приготовился записывать, и я начал диктовать. — Ровно восемь процентов серебра, но вместо золота — три процента кремния, один и одна десятая процента марганца, эти два компонента отсылают уже к современным сплавам. И минорные компоненты: ноль девять процента железа, ноль три олова и ноль два или ноль двадцать пять — цинка. Остальное медь. Ах, да! Ещё, разумеется, кислород. Традиционный загрязнитель и ухудшитель качества меди, такой же традиционный, как сера или фосфор для железа, но её можно не брать в расчёт, это однозначно мусорный компонент.

— Не буду спорить насчёт кислорода — вам, очевидно, виднее. Но сплав очень необычный! Я других таких примеров не знаю, вообще. В северной Индии есть свои чёрные бронзы, но для тех лет характерны совсем другие сплавы. Например, шесть процентов свинца и четыре процента олова. Или цинк-свинец-железо, пусть это технически, скорее, латунь, но в археологии, а такой сплав использовали около двух тысяч лет назад, закрепилось название «харьянская бронза». А в науке и культуре если что-то закрепилось в традиции — то уже ломом не выбьешь.

— Знакомо. С изнаночными тварями и растениями та же история: какой-нибудь придурок обзовёт как попало, название прилипнет, попадёт в каталоги Гильдии — и всё, хоть в лепёшку разбейся.