Проснулся уже в своём теле и в своей кровати. Как ни странно, чувствовал себя вполне прилично. Так, уточним, что вчера было.
«Дед? Ау! Лес графу!»
«Научил, на свою голову. Здесь Лес, стоит, шумит. И ты шумишь».
«Вот только не говори, что у тебя похмелье — у тебя тела нет, болеть нечему. Кстати, насчёт тела — ты как это придумал мне своё похмелье передавать? Что за новости⁈»
«Ну, передавал. Тебе без разницы, а мне надо было!»
«Так уж и надо⁈»
«Конечно! Ты же не тренированный совсем».
«В каком смысле? Я тренируюсь, постоянно! Твердь, конечно, у меня ещё слабо освоена…»
«При чём тут твоя магия⁈ Пить ты не умеешь! Тренироваться надо, а то стыдно прямо».
«Стыдно⁈»
«Ты же офицер! А посидеть по-офицерски — не можешь. Вообще! Хорошо хоть, удалось перегрузить тебе туда часть опьянения, не совсем опозорился».
«Дед, погоди. Ты же штатским был вроде? Откуда такие познания об офицерских посиделках?»
«У нас контора была интересная. Я же тебе рассказывал. В один момент так получилось, только по нашему этажу ходило только полковников и подполковников семнадцать человек. Можешь себе представить, во что превращался каждый корпоратив, особенно те, что с выездом на природу?»
«Могу, наверное…»
«Не-а, не можешь! В этом участвовать надо. Два коротких и один раскатистый!»
«Что-что⁈»
«Вот, видишь? Даже этого не знаешь! Кстати, я взамен за то, что тебя подпоил — похмелье у тебя снял. Точнее, взял на себя, за двоих страдаю!»
«Тебе нечем страдать, я уже говорил это».
«Зато и ты — огурчик. И даже не зелёный и пупырчатый, а крепкий и бодрый!»
С этим не поспоришь. Так, стоп! Я же хотел узнать, что там вчера было и чем закончилось!
«Дед! Давай на связь обратно! Лес — графу!»
«И когда тебе надоест радиообмен имитировать? Ты бы ещё „Приём“ добавлял, для полноты картины. Играть, так играть, да?»
«Ты разговор в сторону не уводи! Что вчера было, рассказывай! Желательно — в подробностях, мне надо знать, что на вопросы отвечать и к чему готовиться, к каким последствиям».
«Да какие там последствия! Хорошо посидели, прилично, без скандалов и мордобоя, нечего рассказывать».
«Дед, чем дальше ты увиливаешь от ответа — тем мне тревожнее».
Глава 18
«Юра, ты иногда такой предсказуемый, что тебя даже дразнить не интересно. Как с тобой жёны живут?»
«Дед!»
«Ладно, ладно. Посидели, поговорили — обо всяком разном, потом тебе скину главное, не пересказывать же застольный трёп, особенно после третьей бутылки, дословно? Господа офицеры в воспоминания ударились, тоже тебе скину выжимку — без лишних подробностей о том, какая задница была у поварихи в одном из гарнизонов, тем более, что байка была про местного кладовщика. Песни попели, душевно всё было».
Дед почти меня успокоил, но именно что почти.
«А песни какие? Меня за них никуда на опыты не сдадут? И на костёр не потащат?»
«Да ладно, тушка-то общая, мне самому жариться тоже не хочется. Испорченный шашлык — так себе венец карьеры. Даже не шашлык, а так, барбекю без решётки. Знаешь, чем они отличаются?»
«Иногда так жалею, что тебя побить нельзя…»
«Юра, тяга к насилию, к решению проблем силовым вопросом, может быть неприятным симптомом…»
«Ты не умничай, а вспоминай, полный список желательно!»
«Ну, пытались новогодние петь, но как-то оно… Не зашло, так скажем. Не та компания, не те голоса. Потом „Артиллеристов“ пели. Всего за вечер их минимум раз пять исполнили. Или семь? Не помню, много. Местные песни пели, тут я у тебя в памяти слова подсматривал, но ты и сам половины текста не знаешь, шпак штатский. Ну, и наших с тобой. Всё».
«Наших — это каких?»
«Вот зануда. „Что такое осень“, „Синее море“, которое так зацепило того каперанга. Потом из „Браво“, спел „Ветром быть“, два или три раза исполняли, понравилась. Что ещё? Потом выпивали, разговаривали. Потом ещё разок „Артиллеристов“. „Надежду“. „Походную песню“ — ту, что в Борисов отдали, как полковую. Что ещё? Душевные все песни были, хорошие. „Группу крови“ спел, потом „Давай за“, потом „Звезду по имени Солнце“. Всё вроде…»
Я почувствовал, как холодеют руки. А ведь уже было совсем успокоился!
«Дед, мать твою! Какая „Звезда“? Какая „Группа крови“⁈ Что за „Давай за“⁈ Ты охренел там⁈ К нам СИБ уже едут, или только собираются⁈»
«Ой, ***!..»
«Нет, дед, это не просто ***, это… Это я слов таких не знаю!»
«Так, спокойно! В „Группе крови“ вообще ничего „крамольного“ нет, разве что нашивки с указанием этой самой группы у вас тут пока не в ходу — кстати, надо будет ввести в форму гвардии, заодно и вопрос на корню срежем».
«А в остальных⁈ Ты же эту свою „Давай за“ несколько раз переделывать пытался! И что там в „Звезде“, ты её пару раз пел, но я помню только, что решили придержать, но почему⁈»
«В первом случае я третий куплет выбросил просто. Там реально нечем заменить ни „века ушедшего воспоминания“, ни „Берлин сорок пятого“. В первом куплете танки заменил на магов, прокатило вроде. И в последней ничего явно иномирового нет, у вас же знают уже, что Солнце просто одна из звёзд в ряду других, причём далеко не самая крупная? На том градусе, что в нас сидел — нормально зашло».
«Знаешь, дед. Остаётся только молиться, не знаю, кому — Рысюха тут не поможет — чтобы твои собутыльники оказались не в состоянии запомнить подробности. И что никто не стоял под дверью, записывая слова. И что в тех словах на самом деле не было ничего „такого“, за которое могут взять за все чувствительные части разом!»
«Это контрпродуктивно — полагаться на молитвы».
«Молчи уж, сверхпродуктивный ты наш! Но в чём-то ты прав. Во-первых, давай сюда полные тексты всего, что ты пел. И оригинал, и переделку. Мне, как уроженцу этого мира, проще будет определить, всё ли там допустимо. Сам вспоминай, кто в каком состоянии был и что мог запомнить!»
«Мне бы кто напомнил, в каком я состоянии был».
«А всё потому, что пьянство — зло! Во всяком случае, злоупотребление. На трезвую голову и десятой доли той дури не сотворишь, что с пьяных глаз».
«Потому если и пить — то среди своих!»
«Ты не философствуй, ты память восстанавливай!»
Пока дед предавался раздумьям на тему того, кто когда «спёкся», я изучал тексты. Ну, в «Группе крови» ничего крамольного точно нет, кроме её самоё, на рукаве указанной. В реалиях мира деда эта самая группа часто упоминается, в разном контексте, так что я давно, ещё в Буйничах, навёл справки в библиотеке академии. У нас про эти группы знают, но указывать их на форме солдат или офицеров в голову никому не приходило. Может быть, и зря. Вторая песня вызвала тревогу:
«Дед! Ты про „десант и спецназ“ пел⁈»
«В смысле? А, это… Нет, про Сибирь и Кавказ дважды повторил».
«А вот в „Звезде“ твоей — засада, я вспомнил, почему придержали. Просто текст прочитал — и сразу понял. Там крамолу „пришить“, как ты говоришь, могут запросто».
«Откуда, какую⁈»
«По твоему же выражению — как два пальца об асфальт. „Кто живёт по законам другим“, „он не помнит ни чинов, ни имён“ — это можно трактовать несколькими способами, и ни один из них лояльного отношения той же СИБ не предусматривает».
«Так про войну же песня! Другие законы — законы боя, которые от мирной жизни отличаются. Потому, кстати, и „умирать молодым“ — было же во втором куплете».
«Это следователю будешь объяснять, что не про террориста, которому закон не писан, который готовиться ценой своей жизни вытворить нечто эдакое, чтобы „дотянуться до звёзд“, понимаешь».
«Нет, по-моему, ты накручиваешь, Юр. При большом желании можно даже к песенке про Чебурашку докопаться».
«Ладно, будем надеяться, что пронесёт. И худшим последствием станут просьбы офицеров спеть что-то из этого».
Немного успокоившись, отправился в ванную комнату, а потом — завтракать. В гостиной меня встретила ехидная мордочка Мурки моей:
