Саша потянулась даром. Нащупала нить — ту самую дрожащую бледную струну. И, затаив дыхание, коснулась.

Цветок почернел и рассыпался в прах.

— Опять порвала, — вздохнула она, откидываясь на спинку. Голова гудела. Каждая попытка отнимала силы, будто она таскала камни. — Ортен, я не хирург. Я мясник. Я всё, к чему прикасаюсь, только рву.

— Потому что ты боишься, — спокойно сказал старик, ставя перед ней новый цветок. — Ты касаешься нити как враг — резко, зажато, готовясь к худшему. А нить чувствует страх и умирает от него. — Он сел напротив. — Связь — это доверие, дитя. Между корнем и цветком. Между матерью и ребёнком. Между истинными. Чтобы удержать связь, нельзя приходить к ней с ножом. Нужно прийти… как приходят к тому, кого любят. Мягко. Позволяя. — Он мягко улыбнулся. — Не хватай нить. Обними её.

Саша посмотрела на новый цветок. Подумала о Лиссе, что доверчиво брала её за руку с первого дня. О матери, которую она потеряла в другом мире, — и о матери Кайрена, обнимавшей сына у погасшего очага. О самом Кайрене, что впервые за десятилетия позволил кому-то увидеть себя.

Она потянулась к нити снова. И на этот раз не схватила.

Обняла.

Цветок дрогнул — и остался жить. Бледная нить под её касанием налилась чуть ярче, увядание замедлилось, лепестки приподнялись. Саша держала связь — впервые, — и это было похоже не на таскание камней, а на то, как держишь чужую ладонь: бережно, чувствуя чужое сердце сквозь кожу.

— Держу, — прошептала она, боясь спугнуть. — Ортен, я держу!

— Вижу, дитя. — В голосе старика была гордость и что-то ещё — облегчение пополам с печалью. — Вижу. Ты быстро учишься. — Он смотрел на цветок в её руках. — Быстрее, чем я смел надеяться. И быстрее, боюсь, чем нам всем хотелось бы.

Саша отпустила нить — осторожно, — и цветок остался стоять, живой. Она откинулась, вымотанная, счастливая, и только потом уловила зазор в словах старика.

— Почему «быстрее, чем хотелось бы»? — спросила она.

Ортен помолчал.

— Потому что чем сильнее ты становишься, — сказал он тихо, — тем ближе тот день, когда тебе придётся выбирать. И тем больше причин у твоего отца, Кайрен, поторопиться. — Он посмотрел в окно. — Слабую девочку, не владеющую даром, можно похитить и держать про запас. А ту, что уже умеет держать Нить, — нужно либо получить немедленно, либо уничтожить, пока она не встала у него на пути. — Он повернулся к ним. — Мы выигрываем гонку, дети. Но всякая гонка кончается. И проигравший не он.

Радость в груди Саши остыла.

Но не погасла. Потому что теперь у неё было то, чего не было ещё вчера.

Она держала связь. И не порвала.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Кайрен учил её иначе.

— Ты никогда не победишь в бою существо, что сильнее тебя, — сказал он на первом настоящем занятии, наедине, в пустом зале. — Никогда. Забудь об этом. Ты человек. Против дракона, Перворождённого, ловчего — ты всегда слабее телом и почти всегда слабее магией. — Он обошёл её кругом. — Значит, ты будешь побеждать иначе. Не силой. Тем, что есть только у тебя.

— И что у меня есть? — спросила Саша.

Он остановился перед ней.

— Ты видишь ложь, — сказал он. — Ты видишь связи. Ты видишь, кто на что опирается, кто кого боится, где у врага слабина. В бою это стоит больше любого огня. — В золотых глазах впервые мелькнуло что-то похожее на уважение. — Твой отец, — он запнулся на слове, потом продолжил, — мой отец никогда не поймёт этого. Он всю жизнь черпал грубую силу и верит только в неё. Он не увидит удара, которого не ждёт от слабого. Вот твоё оружие. Быть слабой, которую недооценили.

Он учил её падать и вставать. Уходить с линии удара. Читать движение по нитям, что связывают тело с намерением, — и она обнаружила, что может, что за миг до удара видит, как натягивается нить между рукой врага и целью, и успевает уйти. Он учил её не бояться жара, боли, чужой силы. Он был жёсток, требователен, безжалостен — и ни разу, ни разу не позволил ей сдаться.

А ещё между ударами и падениями что-то менялось.

Он стал прикасаться к ней. Сначала только по делу — поправить стойку, перехватить запястье, — но с каждым днём касания длились дольше, и оба уже не делали вид, что не замечают. Однажды, показывая ей, как уходить в сторону, он на миг оказался совсем близко — грудь к спине, его ладонь поверх её на рукояти учебного клинка, его дыхание у виска, — и они оба замерли. Нить между ними натянулась и загудела, как струна. Жар от него окутал её всю. Саша слышала, как колотится его сердце, — своим даром, сквозь связь, — и знала, что он слышит её.

— Кайрен, — прошептала она.

Он отступил. Резко. Отпустил её, отошёл к стене, встал, тяжело дыша, спиной к ней.

— Прости, — сказал он глухо.

— Не извиняйся. — Саша повернулась. — Я не хочу, чтобы ты извинялся за это.

— Я должен. — Он не оборачивался. — Пока узы не разорваны, я не могу быть уверен, что ты… что мы… — Он сжал кулак. — Я не позволю себе взять то, в чём не уверен, что оно твоё. Понимаешь? Я скорее сгорю.

И Саша поняла — с болью и с нежностью, — что даже сейчас, даже так, он держит своё обещание матери. Не запирать. Не брать. Не превращать зов в клетку.

— Тогда давай разорвём их, — тихо сказала она. — Ты сказал — дай время. Я дала. Уже недели. — Она подошла ближе. — Я не передумала, Кайрен. Разорви узы. Освободи меня от зова. И посмотри, куда я пойду.

Он обернулся. И в его глазах была буря.

— Если мы это сделаем, — медленно сказал он, — и ты… не придёшь. Если окажется, что без нити тебя ничего ко мне не тянет. — Он сглотнул. — Я не знаю, переживу ли я это, Александра. Впервые за всю жизнь я боюсь не стать отцом. Я боюсь потерять то, чего у меня ещё даже нет.

— А я не боюсь, — сказала Саша. — Потому что я уже знаю ответ. — Она взяла его лицо в ладони — впервые, — и жар его кожи обжёг ей пальцы, и она не отняла рук. — Я приду. С нитью или без. Я поняла это в ту ночь, когда увидела твою мать и увидела, как ты держишь её обещание ценой собственной боли. Я выбрала тебя тогда. Мир тут ни при чём.

Кайрен закрыл глаза. Накрыл её ладони своими.

— После, — сказал он хрипло. — Когда всё кончится. Когда он будет мёртв или мы будем свободны. Тогда разорвём узы — и я узнаю, что ты придёшь. — Он открыл глаза. — Дай мне это как надежду, Александра. Мне нечем больше жить в этой войне. Пусть будет — надежда, что после неё меня выберут. Сами.

— Обещаю, — сказала Саша.

И это была правда. Оба это знали.

За стенами академии сгущалась осень чужого мира. А внутри, в пустом зале, дракон и чужачка стояли, держась за руки, — и впервые нить между ними была не цепью и не приговором.

Просто дорогой, по которой они решили идти вместе.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Первый удар король нанёс через Лиссу.

Это было жестоко и умно — так умно, что Саша поняла замысел, только когда было почти поздно. Дом Ясеня не стал трогать саму Сашу — её берёг Кайрен, её берёг Ортен, её берегли защиты академии. Они ударили по единственному, кого она любила и кто был беззащитен.

Началось с малого. Лисса стала сама не своя — вялая, бледная, с погасшими глазами. Списывала на усталость, на тоску по дому, на что угодно. Но однажды утром она не смогла встать с кровати, и Саша, испугавшись, раскрыла дар — и похолодела.

Нить жизни Лиссы, всегда такая яркая, звериная, тёплая, — тускнела. Кто-то тянул из неё, по капле, издалека. Не жизнь даже — что-то тоньше. Волю. Силу. То, из чего Лисса была Лиссой.

— Проклятие связи, — сказал Ортен, осмотрев девушку, и лицо его было страшным. — Древнее. Кто-то привязал к ней нить и черпает через неё. Медленно, чтобы не заметили сразу. — Он посмотрел на Сашу. — Это послание, дитя. Тебе. Они показывают, что могут дотянуться до любого, кто тебе дорог. И что цена твоего упрямства — чужие жизни.

Саша сидела у постели подруги, сжимая её похолодевшую руку, и внутри у неё что-то менялось — твердело, как остывающий металл.