А Саша не выбирала мир. И не бросала Кайрена.

Она бежала к Нити, потому что там, у Сердца мира, был ответ, который она увидела в тот самый миг, как король протянул чёрную нить к сыну. Ответ, до которого она шла все эти месяцы, сама того не зная. Ответ, что родился ещё в тот день, когда она расплела чёрную пиявку с нити жизни Лиссы и не убила.

Пещера обрушилась вниз крутым ходом, и в её глубине забрезжил свет — не факельный, не солнечный. Свет самой жизни. Саша вылетела в огромный подземный зал — и замерла.

Становая Нить.

Она пронизывала пещеру от пола до свода — толстая, как ствол древнего дерева, сотканная из чистого света, пульсирующая, живая. Основа мира. И Саша увидела разом всё: тысячи крохотных надрывов по всей её длине, места, где круг черпал веками, — и один огромный, свежий, расходящийся разрыв, из которого утекал свет. Тот, что тянул её сюда через грань миров. Тот, из-за которого умирал Аэртан.

А ещё она увидела то, чего не видел никто.

Чёрная нить короля — та, которой он держал и убивал Кайрена, — тянулась не из пустоты. Саша проследила её даром — и всё поняла. Король черпал силу, чтобы держать сына, из Становой Нити. Прямо сейчас. Его чёрная нить впивалась в основу мира здесь, в этом зале, в самый большой разрыв, — и через неё король тянул из Нити мощь, век за веком, каплю за каплей. Вот откуда его сила, его века, его голод. Он был пиявкой. Огромной, древней пиявкой на теле мира.

И связь отца с сыном, чёрная нить смерти, что убивала Кайрена, — питалась из того же источника.

Одна нить. Не две. Всё это время — одна.

Саша поняла, что делать, и у неё захолонуло сердце от простоты и ужаса этого.

Не выбирать между Нитью и Кайреном. Они соединены. Король сам их соединил, когда стал черпать из мира, чтобы убивать сына. Спасти одно — значит спасти другое. Разорвать пиявку короля — значит и залечить разрыв Нити, и оборвать связь, которой он держит Кайрена.

Одно движение. То самое, что она уже делала — с Лиссой. Расплести чёрное, впившееся, — от живого, светлого. Не порвать. Отделить.

Только теперь чёрное было в тысячу раз сильнее. А живое — это была основа всего мира.

Сверху, из горловины пещеры, донёсся крик Кайрена — король убивал его, уверенный, что она уже у Нити, уже поймана в его капкан.

Саша шагнула к Становой Нити. Свет обжигал даже на расстоянии. Ортен сказал: прикоснуться — как взять в руки молнию. Держать — секунды. И выпьет всю, до смерти.

Она вспомнила засушенный цветок в котомке. Вспомнила слова Ортена: не хватай — обними. Приходи как к тому, кого любишь.

Вспомнила мать Кайрена, угасшую в клетке. И Кайрена, что держал её обещание ценой всей своей жизни. И Лиссу, доверчиво берущую её за руку. И себя — обычную девочку, упавшую с неба, которая отказалась быть слабой между двумя дверями.

— Я не выбираю, — сказала Саша вслух, в пустоту сияющего зала. — Слышишь, король? Я не играю в твою игру.

И обняла Становую Нить.

Боль была такой, что мир побелел. Свет хлынул в неё, сквозь неё, — молния, огонь, вся сила основы мира разом. Она чувствовала, как дар выпивает её, как Ортен и предупреждал, — жизнь потекла из неё в Нить платой за касание. Секунды. У неё были только секунды.

Но она не стала сводить разрыв.

Она потянулась — сквозь боль, сквозь слепящий свет — к чёрной пиявке короля. К толстому чёрному жгуту, впившемуся в основу мира. И, держа Становую Нить одной рукой дара — обнимая её, любя её, не давая ей себя убить слишком быстро, — второй рукой начала расплетать.

Волокно за волокном. Как с Лиссой. Только в тысячу раз больше и в тысячу раз опаснее.

Наверху король почувствовал.

«Что ты делаешь?!» — взревел его голос, и впервые в нём была не ласка. Страх. —«Отпусти! Ты порвёшь всё! Ты убьёшь и мир, и его, и себя!»

— Нет, — прошептала Саша сквозь стиснутые зубы, расплетая, отделяя, любя одно и отсекая другое. — Это ты рвал. Всю жизнь только рвал. А я умею иначе.

И король, впервые за века познавший ужас, сделал единственное, что умел.

Он рванул чёрную нить на себя — изо всех сил, всей мощью, вычерпанной из мира, — чтобы вырвать её из Становой Нити силой, прежде чем Саша успеет расплести. Порвать. Как рвал всегда.

И тем самым сыграл ей на руку.

Потому что Саша не держала чёрную нить. Она еёрасплетала — освобождала волокна. И когда король рванул, он выдернул чёрную пиявку сам — но не из мира, а из своих собственных, уже расплетённых Сашей пальцев. Связь, которой он тянул силу веками, лопнула у него в руках, оборвавшись не на стороне мира, а на его стороне.

Отдача хлынула по чёрной нити обратно — к тому, кто веками черпал через неё. К королю.

Наверху, в снегу, король Вейдрахан а'Драхан закричал — впервые за свою долгую жизнь по-настоящему, — когда вся сила, что он украл у мира за века, разом хлынула из него назад, в разрыв, из которого была взята.

А внизу Саша, из последних сил, держа обнимаемую Становую Нить угасающими руками дара, наконец потянулась к главному разрыву — тому самому, из-за которого умирал мир, — теперь очищенному от чёрной пиявки короля.

И начала сводить его края.

Свет вокруг неё стал невыносимым.

Жизнь утекала из неё стремительно, как Ортен и обещал.

Но она держала. И сводила. Волокно к волокну, край к краю, любя, обнимая, отдавая себя основе мира по капле.

Только бы хватило, — думала Саша, чувствуя, как гаснет. —Только бы хватило секунд. Кайрен. Лисса. Мама, где-то там, за гранью. Только бы хватило.

Свет поглотил всё.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Кайрен почувствовал, как оборвалась чёрная нить отца, — и рухнул в снег, свободный, впервые за всю жизнь свободный от той связи, о которой даже не знал, что носит.

Крик короля ещё висел в воздухе. Кайрен поднял голову — и увидел невозможное.

Его отец, король Вейдрахан, непобедимый, вечный, черпавший из основы мира веками, — старел. Прямо в снегу, на глазах. Сила, что держала его молодым и могучим, утекала из него назад, в землю, к разрыву, откуда была украдена. Кожа его иссыхала, тело оседало, золото в глазах гасло. Век за веком обрушивался на него разом — все те столетия, что он украл у мира и у собственной жены, у собственного сына.

— Нет, — прохрипел король, глядя на свои стремительно дряхлеющие руки. — Нет, я — король, я — вечен, я…

— Ты вор, — сказал Кайрен, поднимаясь. Жар возвращался к нему — свой, не отнятый, впервые полностью свой. — Всю жизнь. Ты крал. У мира. У матери. У меня. — Он шагнул к отцу, и в золотых глазах его не было ни ярости, ни торжества. Только огромная, спокойная, выстраданная тишина. — А теперь у тебя отняли всё украденное разом. И осталось только то, что было твоим по-настоящему. — Он посмотрел на иссохшего старика в снегу. — Ничего. У тебя не осталось ничего, отец. Потому что ты никогда ничего не создал. Только брал.

Король Вейдрахан а'Драхан, проживший тысячу украденных лет, посмотрел на сына выцветшими глазами.

Он хотел что-то сказать. Может, проклясть. Может — впервые — попросить. Кайрен так и не узнал.

Век, которого король лишился, настиг его. Тело, которому давно пора было стать прахом, рассыпалось в снег — тихо, без огня, без грома. Так же тихо, как угасла когда-то та, кого он погубил.

Ветер развеял пепел.

И Кайрен остался стоять один над проталиной в снегу, где только что был сильнейший и худший из драконов, — сын, наконец свободный от отца, и от чёрной нити, и от страха стать им.

А потом он вспомнил.

— Александра, — выдохнул он.

И бросился к пещере.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Кайрен ворвался в зал Сердца мира и застыл.

Становая Нить сияла ровным, целым светом — впервые за века без единого разрыва, залеченная, живая. Мир был спасён. Он понял это сразу, всем существом дракона: сама ткань Аэртана вокруг перестала расходиться, выровнялась, задышала.