Перворождённые из Дома Ясеня наблюдали. Ненавязчиво, вежливо, но постоянно: то один пройдёт мимо на тренировке, то другая окажется рядом в библиотеке. Эления кивала ей при встрече — ласково, как ловчая на пустоши. И всякий раз, когда кто-то из них оказывался близко, дар Саши шевелился в тревоге, а нити вокруг них были странными — слишком гладкими, будто прикрытыми, будто эти существа умели прятать даже собственные связи.

Однажды вечером она застала Ортена за странным.

Она поднялась в его башню без стука — привыкла уже, что можно, — и увидела, как старик стоит у окна с письмом в руках. Лицо его было серым. А нить, что тянулась от письма к его пальцам — та самая, «вещь с тем, кто ею владел», — уходила прочь, за окно, вдаль, к кому-то далёкому. И была она чёрной. Не тусклой, как у воды, не золотой, как у живых. Чёрной, будто выжженной.

— Ортен? — тихо позвала Саша.

Он вздрогнул. Смял письмо в кулаке — и нить дёрнулась.

— Дитя. — Улыбка вернулась на его лицо, тёплая, привычная. — Не слышал, как ты вошла. Задумался. Старость. — Он сунул смятое письмо в стол. — На чём мы вчера остановились?

Всё было ложью. Мягкой, доброй, привычной ложью.

И впервые Саша не сказала, что чувствует её. Она просто кивнула, села к плошкам с водой — и стала смотреть на нити. А заодно, тихо, краем дара, — на ту чёрную нить, что уходила из стола Ортена куда-то далеко, к тому, кому доброму старику лучше бы не писать.

Учись слышать тишину между словами, — сказал он ей когда-то.

Она училась.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Гроза пришла ночью, и вместе с ней — сон, который был не сном.

Саша поняла это сразу: слишком чётко, слишкомчужое . Она стояла в зале, которого никогда не видела, — огромном, с колоннами из чёрного стекла, с троном в дальнем конце. И она была не собой. Она была ниже ростом, тоньше, и всё вокруг она видела глазами ребёнка, прячущегося на галерее наверху.

Внизу, у подножия трона, на коленях стояла женщина.

Она была прекрасна и страшна — воин, это читалось в каждой линии тела, в шрамах на обнажённых руках, в осанке даже сейчас, на коленях. Драконья кровь горела в ней: волосы цвета тёмного пламени, кожа с золотым отливом. А на троне сидел мужчина, и Саша — та, чьими глазами она смотрела, — знала его. Знала до дрожи, до тошноты.

Отец.

— Повтори, — сказал мужчина на троне. Голос был спокойный, почти нежный, и от этой нежности стыла кровь. — При всех. Повтори, что ты виновата.

— Я виновата, — сказала женщина.

Она не была виновата. Даже во сне, даже чужим даром Саша слышала — это ложь, вырванная из неё, и женщина знает, что это ложь, и ненавидит каждое слово. Её глаза горели яростью, гордостью, презрением. Всё живое в ней кричало встать, уйти, ударить.

И всё равно она склонялась ниже.

Потому что не могла иначе. Саша видела нить — золотую когда-то, а теперь чёрную, выжженную, замкнутую намертво, — что шла от женщины к мужчине на троне. Узы. Закреплённые силой. Клетка без прутьев, из которой нет выхода, кроме смерти.

Ребёнок на галерее сжимал каменные перила так, что белели костяшки. И не мог ни закричать, ни отвести взгляд.

Потом была ночь. Женщина — одна, у погасшего очага. Ребёнок подошёл к ней, и она обняла его — крепко, отчаянно, — и от неё пахло пеплом и усталостью, которой нет дна.

— Не плачь, малыш, — сказала она. — Я не стою слёз.

— Ты стоишь всего, — прошептал ребёнок. Голос был мальчишеский, ломкий. — Уйдём. Просто уйдём. Куда угодно.

Женщина покачала головой. И улыбнулась — так, что лучше бы плакала.

— Я не могу уйти, — сказала она тихо. — Ты знаешь, что я не могу. Он позаботился об этом. — Она взяла лицо сына в ладони. — Слушай меня. Слушай и запомни, потому что это всё, что я могу тебе оставить. — Её глаза, драконьи, золотые, смотрели прямо в него. — Не путай зов крови с любовью. Зов приходит без спроса — вот как пришёл ко мне, когда я была молода и глупа и думала, что раз мир свёл нас, значит, так правильно. — Голос её надломился. — Любовь — это другое. Любовь — это когда тебе позволяют уйти. А ты остаёшься. Сама. Потому что хочешь. — Она прижала его лоб к своему. — Обещай мне. Что бы ни случилось, кого бы ни свёл с тобой мир, — ты никогда, слышишь, никогда не запрёшь другого в клетку. Даже свою истинную. Особенно свою истинную.

— Обещаю, — прошептал мальчик.

А потом, совсем тихо, женщина добавила то, чего ребёнок тогда не понял, — а Саша, взрослая, поняла, и от этого понимания у неё остановилось сердце:

— Я бы давно ушла навсегда, малыш. Совсем. Если бы он позволил мне хотя бы это. Но узы не пускают даже туда.

Саша проснулась в слезах.

Гроза билась в узкое окно. Лисса спала. А Саша сидела в темноте, прижав ладони ко рту, и понимала, что видела не свой сон.

Она видела Кайрена. Его детство. Его мать. То, из чего он весь сложился.

Магия памяти, поняла она с ознобом. Второй дар, о котором говорил Ортен. Он проснулся — сам, через грозу, через натянутую между ними нить, — и показал ей самое сокровенное, самое страшное, что было в человеке, которого мир назначил ей в пару.

Теперь она знала.

Знала, почему он не спит. Почему обходит её по дуге. Почему держит узы разомкнутыми, терпя боль. Почему сказал «мне — в первую очередь».

Он не боялся, что она его не полюбит.

Он боялся, что полюбит — а он превратится в отца.

Саша просидела так до рассвета. А когда бледное солнце тронуло стену, она приняла решение — тихое, твёрдое, из тех, что меняют всё.

Она не станет держаться от него подальше.

Она докажет ему, что он — не отец. Чего бы это ни стоило.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Она нашла его до рассвета, в пустом тренировочном зале.

Кайрен был там один — конечно, он был там один, он ведь тоже не спал, — стоял в центре чёрного пола, и вокруг его рук вилось пламя, медленное, послушное, будто он не тренировался, а пытался выжечь что-то внутри себя. При её появлении огонь погас. Он обернулся, и на лице его была усталость, которую он уже не успел спрятать.

— Тебе нельзя здесь быть, — сказал он.

— Я видела твою мать.

Он застыл.

Всё в нём застыло — дыхание, жар, даже нить между ними на миг перестала пульсировать. Он смотрел на неё, и в золотых глазах медленно поднимался ужас пополам с чем-то, чему не было названия.

— Что ты сказала, — прошептал он.

— Ночью. — Голос Саши дрожал, но она не отступила. — Через грозу. Через… это. — Она качнула головой, обозначая нить. — У меня второй дар, Кайрен. Память. Я видела твоё детство. Зал с чёрными колоннами. Твоего отца на троне. Твою мать на коленях — и то, что она не была виновата. И ночь у очага. И то, что она тебе сказала. — Она сглотнула. — «Не путай зов крови с любовью». И обещание. Я всё видела.

Кайрен отвернулся. Плечи его были как из камня.

— Тогда ты знаешь, — сказал он глухо, — почему я гоню тебя. И перестанешь.

— Нет.

Он резко обернулся.

— Ты видела, во что превращается закреплённая связь! Ты видела, чем стала моя мать — воин, легенда, — стёртой в ничто, потому что мой отец решил, что истинная пара — это его собственность! Ты видела, как онане могла даже умереть , потому что узы не пускали! — Голос его сорвался, и жар хлынул от него волной. — И ты пришла сюда сказать мне «нет»?!

— Я пришла сказать тебе, — Саша шагнула к нему, в самый жар, — что ты не он.

Кайрен замолчал, будто она ударила его.

— Твоя мать взяла с тебя обещание, — тихо продолжала Саша, не отступая. — Никогда не запирать другого в клетку. Даже свою истинную. И ты его держишь, Кайрен. Держишь так крепко, что не спишь неделями, что терпишь боль разлуки, что готов оттолкнуть меня навсегда — лишь бы не рискнуть замкнуть узы против моей воли. — Её голос дрогнул. — Человек, который стал бы своим отцом, не мучился бы так. Ему было бы всё равно. А тебе — нет. В этом вся разница. Ты не он. Ты — доказательство, что онне победил .