А у подножия Нити, в снегу света, лежала Саша.

Маленькая. Неподвижная. Погасшая.

— Нет. — Кайрен упал рядом с ней на колени. — Нет, нет, нет. Александра.

Она была почти прозрачной. Дар выпил её, как и обещал Ортен, — свёл Нить ценой всей её жизни, до капли. Кожа ледяная. Грудь не поднималась. А нить между ними — та золотая, что горела с первой ночи, — тускнела на глазах, угасая вместе с ней, потому что один конец её уже почти отпустил.

Кайрен прижал её к себе, влил в неё весь свой жар — и жар уходил в неё, не согревая, как в пустоту.

— Не смей, — прошептал он. — Ты обещала прийти. После. Ты обещала выбрать меня свободно. Ты не можешь уйти, не выбрав, слышишь?! — Голос его сорвался. — Ты не она. Ты не погаснешь, как погасла моя мать. Я тебе не позволю. Не позволю!

Шаги за спиной. Ортен, окровавленный, хромающий, спустился в зал — и увидел. Лицо старика исказилось.

— Она свела Нить, — прошептал он. — Спасла всё. И заплатила, как я боялся. — Он опустился рядом, коснулся Сашиной руки, и слёзы потекли по морщинам. — Прости, дитя. Прости, что не нашёл другого пути. Прости старого дурака…

— Способ, — Кайрен вскинул голову, и в глазах его горело безумное. — Ты сказал — она платит меньше, когда не одна. Когда есть узы, из которых черпать силу. Ты сам сказал! Замкнутые узы дают силу!

Ортен замер.

— Кайрен…

— Замкнутые узы, — повторил дракон лихорадочно. — Если замкнуть их сейчас — сила потечёт через нить. Из меня — в неё. Я отдам ей себя, как она отдала себя миру. Я удержу её, вытяну обратно…

— Ты не можешь. — Ортен схватил его за плечо. — Мальчик, послушай меня! Замкнуть узы — значит связать её навсегда! Без её согласия! Она без сознания, она не может выбрать! Ты сделаешь ровно то, чего вы оба клялись не делать, — то, что сделал с твоей матерью твой отец! Свяжешь её силой! — Старик задыхался. — И даже если это спасёт ей жизнь — она очнётся в клетке. В навязанных узах. Пленницей. Ты понимаешь, что ты предлагаешь?!

Кайрен смотрел на Сашу — угасающую в его руках, — и на лице его была мука, какой Ортен не видел за всю свою долгую жизнь.

Выбор. Настоящий, страшный. Дать ей умереть свободной — или спасти пленницей. Отпустить любимую в смерть, храня её свободу, — или предать всё, во что он верил, всё, что делало егоне отцом , ради того, чтобы она жила.

Кайрен закрыл глаза.

И Ортен увидел, как что-то ломается в драконе — окончательно, до самого основания.

— Я не могу, — прошептал Кайрен. И это были самые страшные слова, что он произнёс в жизни. — Я не могу дать ей умереть. — Он прижал Сашу крепче, склонился к её ледяным губам. — Прости меня, Александра. Прости. Возненавидь меня потом. Но живи. Живи, и ненавидь, и будь свободна уйти от меня, как только очнёшься, — только живи. — По его лицу текли слёзы. — Я нарушу обещание матери. Я стану на миг тем, кем клялся не быть. Ради тебя. Только ради тебя.

Он потянулся к золотой нити между ними, чтобы замкнуть её.

— Кайрен, СТОЙ! — закричал Ортен.

Но было поздно. Дракон коснулся уз, вложил в них всю свою волю, всю любовь, всю отчаянную готовность проклясть себя навеки, — и замкнул.

И мир вспыхнул.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Саша была в темноте — тёплой, тихой, окончательной. Ей было хорошо. Не больно. Она отдала всё и теперь могла отдохнуть. Где-то далеко звал голос, но он был снаружи, а она была уже почти вся внутри.

А потом темноту прорезал свет.

Не свет Нити — другой. Золотой, живой, знакомый. Он хлынул в неё по нити, что вела к нему, — сила, тепло, сама жизнь, льющаяся из того, кто был на другом конце. Кайрен. Он вливал в неё себя — не каплями, как раньше, а потоком, рекой, всем, что в нём было.

Замкнутые узы, поняла она сквозь туман. Он замкнул узы. Он спасает меня.

И в тот же миг она поняла и остальное — своим даром, что вспыхнул вместе с жизнью. Поняла, чего ему это стоило. Что он нарушил. Что предал в себе. Поняла его выбор — дать ей умереть свободной или спасти пленницей, — и то, что он выбрал спасти, зная, что она может возненавидеть его за это, зная, что становится на миг отцом.

Он выбрал её жизнь ценой собственной души.

Саша открыла глаза.

Она лежала в его руках, у подножия сияющей Нити, и Кайрен склонялся над ней — измученный, седой от пережитого ужаса, с мокрым от слёз лицом, — и в золотых глазах его была не радость спасения. Был приговор себе.

— Ты жива, — прошептал он. — Слава всему, ты жива. — И тут же, торопливо, захлёбываясь: — Александра, прости меня. Я замкнул узы. Без твоего согласия. Ты была без сознания, ты умирала, я не мог, я не смог тебя отпустить. Я знаю, что я сделал. Я знаю, что ты теперь связана. Я найду способ — клянусь, я найду способ разомкнуть их, освободить тебя, я…

— Кайрен, — сказала Саша.

— …я стал им, я стал отцом, на один миг, но стал, и я приму любую твою ненависть, только…

— Кайрен. — Она подняла руку — слабую, но живую — и коснулась его лица. — Замолчи. И послушай меня. Даром. Сердцем. Как ты научился. Слушай, правду я говорю или нет.

Он замолчал. Замер.

— Я не связана, — сказала Саша тихо, ясно. — Слышишь? Ты не сделал того, чего боишься. — Она смотрела ему в глаза. — Навязанные узы ломают того, кого связывают против воли. Так было с твоей матерью — её связали против её воли, и это стало клеткой. — Она сглотнула. — Но меня нельзя связать против воли, Кайрен. Потому что моя воля — быть с тобой. Ты замкнул узы, которые я уже выбрала. Давно. Всем сердцем. Ты не запер меня в клетку. Ты просто… закрыл дверь дома, в котором я и так решила остаться.

Кайрен смотрел на неё, не смея верить.

— Проверь, — сказала Саша. — Ты умеешь слышать ложь теперь — сердцем. Слушай. — Она взяла его лицо в обе ладони. — Я. Люблю. Тебя. Я выбрала тебя ещё до того, как ты замкнул нить. Узы не навязаны — они приняты. Ты не отец. Ты никогда, слышишь, никогда не станешь им. Потому что он связывал тех, кто рвался прочь, — а ты связал ту, что уже шла к тебе навстречу.

И Кайрен услышал.

Услышал, что это правда. Вся, до последнего слова, без единого зазора.

Он не сломал её. Не запер. Узы, замкнутые в отчаянии, легли не клеткой, а тем, чем и должны были быть с самого начала, — даром. Потому что с обеих сторон нити было согласие. Он просто не знал этого в тот миг, когда выбирал проклясть себя ради её жизни.

Дракон, тридцать лет несший ужас стать своим отцом, наконец опустил эту ношу — навсегда.

Он уронил голову ей на грудь и заплакал — не от горя. От того, чему не было имени. Саша обняла его, гладя по волосам, и над ними ровно, целительно сияла спасённая Становая Нить, а между ними горела — тепло, добровольно, обоюдно — золотая нить истинных.

Замкнутая.

И свободная.

— А обещание, — прошептал Кайрен ей в грудь, — про то, что после войны мы разорвём узы, чтобы ты выбрала свободно…

— Уже выбрала, — тихо сказала Саша. — Дважды. Один раз — сердцем. Второй — только что, очнувшись и не пожалев. — Она улыбнулась сквозь собственные слёзы. — Не надо ничего рвать, Кайрен. Хватит с этого мира разорванных нитей. Оставь нашу целой.

И он оставил.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Они выбрались из-под гор через день — измученные, израненные, живые.

Наверху их ждали. Тарья, окровавленная, с рваной раной через всё плечо, но на ногах, — и её волки, поредевшие, но выстоявшие. При виде Саши и Кайрена, выходящих из расщелины, суровая оборотень издала звук, какого Саша от неё не слышала, — что-то среднее между рыком и всхлипом, — и стая завыла, все разом, в холодное зимнее небо. Победный, скорбный, живой вой.

Войско короля рассеялось в тот самый миг, когда рассыпался в прах он сам. Ловчие, лишённые хозяина и той тьмы, что их держала, растаяли обратно в лес. Драконы, служившие трону, — те, что уцелели в небесной схватке с Кайреном, — улетели, не понимая ещё, что мир, которым они пугали других, кончился.