Совет даровал ему это. Старый учёный, что когда-то надорвал мир, посвятит остаток жизни тому, чтобы мир больше никогда не надорвался снова.

А Тарья Вельмунд вернулась в горы — за своей стаей.

Саша и Кайрен пошли с ней. Триста душ, столько лет бывших заложниками короля, вышли из горных твердынь свободными — и первое, что они увидели, был их вожак, живой, и рядом с ней та самая чужачка, о которой уже пели новые песни: девочка, что вернула зверям их свободу. Стая приняла Сашу как свою. В мире оборотней это была высшая честь, какая только бывает, — и Лисса, стоя рядом, ревела в три ручья и смеялась одновременно.

— Ты теперь стайная, — всхлипывала она, обнимая Сашу. — Понимаешь? У тебя теперь есть стая. Триста душ, которые за тебя горло перегрызут. Ты больше не потерянная, Саша. Ты нашлась. Совсем нашлась.

И Саша, стоя среди воющих от радости оборотней, под весенним небом чужого мира, что стал ей домом, — плакала и смеялась вместе с ней.

Она пришла в этот мир одна. Потерявшая всё. Чужачка без имени, без места, без будущего.

А теперь у неё было всё. Любимый. Друзья. Наставник. Стая. Мир, который она спасла и который принял её как родную.

Оставалось одно. Последнее. То, что она носила в сердце с первой ночи и что теперь, когда всё кончилось, наконец можно было себе позволить почувствовать в полную силу.

Дом. Тот, первый. Мать, оставшаяся за гранью миров.

И однажды, тёплым весенним вечером, Саша пришла к Ортену с вопросом, который берегла до тех пор, пока не стала снова сильна.

— Ты говорил, — тихо сказала она, — что меня призвал сам мир. Через грань между мирами. — Она посмотрела старику в глаза. — Значит, грань можно пересечь. В обе стороны. — Голос её дрогнул. — Ортен. Можно ли мне… хотя бы раз… вернуться домой? Увидеть маму? Сказать ей, что я жива?

Старик долго молчал.

А потом улыбнулся — грустно и тепло.

— Садись, дитя, — сказал он. — Об этом нам надо поговорить всерьёз.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Грань между мирами можно пересечь, — сказал Ортен. — Ты сама тому доказательство. Но, дитя, есть вещи, которые тебе нужно понять, прежде чем ты решишься.

Они сидели в его башне, где всё началось, — среди тех же книг и плошек с водой. За окном догорал весенний вечер.

— Тебя перенёс сам мир, — продолжал старик. — Порванная Нить, потянувшаяся за единственным, кто мог её спасти. Это была сила, какой не собрать ни одному магу. Мир вложил в твой перенос столько, сколько тратит раз в тысячелетие. — Он посмотрел на неё. — Теперь Нить цела. Мир больше не станет рвать ткань между мирами ради тебя — ему незачем, да и нельзя, ты сама её залечила. Значит, дорогу назад придётся открывать самой. Твоим даром.

— Я смогу? — тихо спросила Саша.

— Сможешь, — сказал Ортен. — Теперь — сможешь. Ты держала Становую Нить и выжила. Открыть проход между мирами — меньше того. — Он помолчал. — Но вот чего я боюсь, дитя. И о чём должен предупредить. — Он подался вперёд. — Грань — это тоже связь. Нить между твоим родным миром и этим. Каждый раз, открывая проход, ты будешь надрывать её — совсем чуть-чуть, как круг надрывал Становую. Пройти туда и обратно однажды, дважды — мир вынесет. Но не бесконечно. — Голос его стал тяжёлым. — Рано или поздно тебе придётся выбрать, дитя. Один мир. Тот или этот. Ходить между ними всю жизнь нельзя — ты сама, своими руками, протрёшь грань до дыры, а чем кончаются дыры в ткани мира, ты знаешь лучше всех живущих.

Саша сидела очень тихо.

Выбор. Опять выбор между двумя дверями. Мама, дом, прошлая жизнь — за одной. Кайрен, Лисса, стая, спасённый мир — за другой.

Но она уже научилась не выбирать между двумя дверями.

— А если, — медленно сказала она, — не выбирать один мир против другого? Если сделать так, чтобы всё, что мне дорого, оказалось по одну сторону грани?

Ортен нахмурился, не поняв.

— Ты сказал: один переход туда, один обратно — мир вынесет, — продолжала Саша, и голос её креп с каждым словом. — Значит, я могу пойти домой. Один раз. Не чтобы проститься. А чтобы забрать её. — Она подняла глаза, и в них горело то упрямство, что вело её с первой ночи. — Маму. Я пойду туда, всё ей расскажу, и позову с собой. И если она согласится — мы вернёмся вдвоём. Один раз туда, один обратно. А потом я закрою дверь навсегда, так, чтобы грань зажила и больше никогда не рвалась. — Она перевела дыхание. — Я не буду выбирать между мамой и этим миром. Я приведу её в этот мир. И у меня будет всё.

Ортен смотрел на неё долго. А потом медленно, недоверчиво улыбнулся.

— Один переход, один возврат, — тихо повторил он. — Это грань вынесет. Это я тебе обещаю. — Улыбка его дрогнула. — Ты и правда не умеешь выбирать между двумя дверями, дитя. Ты всякий раз вышибаешь третью. — Он покачал головой. — Но подумай вот о чём, прежде чем идти. Ты просишь мать оставить всё. Весь её мир — навсегда. Дом, работу, друзей, могилы, память целой жизни. Дверь закроется за вами обеими, и назад пути не будет ни для тебя, ни для неё. — Он посмотрел на Сашу серьёзно. — Ты готова забрать её сюда — а она готова уйти? Это её жертва, не твоя. И выбор должен быть её. Свободный. Ты, как никто, знаешь цену навязанному выбору.

Саша притихла. Об этом она не подумала — что зовёт маму не в гости, а насовсем. Что просит её проститься с целым миром ради дочери.

— Я не стану её принуждать, — сказала она тихо. — Я просто расскажу правду. Покажу, что я жива, что счастлива, что нашла свой дом. И предложу. А выберет она сама. — Голос её дрогнул. — Но, Ортен… она моя мама. Она осталась там одна, думая, что потеряла меня без следа. Если есть хоть один шанс, что мы будем вместе, — я обязана его ей дать. Не проститься. А позвать.

Старик поднялся, подошёл и обнял её — крепко, как обнимают дочь.

— Ты пришла ко мне, не умея удержать даже цветок, — прошептал он. — А уходишь той, кто спасла мир и отказывается терять хоть одного, кого любит. — Он отстранился, улыбаясь сквозь слёзы. — Я помогу тебе открыть проход, дитя. Иди за матерью. И возвращайтесь — обе. Мы все будем ждать.

Кайрен, узнав, не стал отговаривать.

— Иди за ней, — сказал он только. — Я знаю, каково это — потерять мать. Если у тебя есть шанс не потерять свою, а привести её домой — используй его. — Он взял её лицо в ладони. — И если она согласится — в этом доме ей будут рады. Я позабочусь. У неё будет место здесь. У вас обеих.

— Ты хочешь пойти со мной? — спросила Саша.

Кайрен качнул головой.

— Это твоя мать и твой мир, — тихо сказал он. — Твоё возвращение. Я буду здесь, у порога. — Он прижался лбом к её лбу. — Но знай: я держу нить с этой стороны. Всё время, что ты будешь там. Ты не одна, куда бы ни шла. Если она скажет «да» — я встречу вас обеих у грани. И встречу как родных.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Проход открылся во дворе академии, на закате, при всех, кого она любила.

Ортен помогал ей плести его — тонкую, дрожащую нить между мирами, — а Саша держала, обнимала, вела её так же бережно, как учили. Лисса стояла рядом, вцепившись в руку Тарьи. Стая собралась полукругом. И Кайрен — у самого края прохода, с золотой нитью, туго натянутой между ним и ею, живым обещанием, что она не одна.

— Я приведу её, — сказала Саша. — Если она согласится — вернусь не одна.

— Мы приготовим ей комнату, — буркнула Лисса, шмыгая носом. — Иди уже, потерянная. И попробуй мне не вернуться. Обе попробуйте.

Саша шагнула в проход.

И мир качнулся.

А потом был сквер.

Тот самый. Только теперь стояла весна, и деревья цвели, и было раннее утро. Саша стояла на той самой дорожке, с которой исчезла целую жизнь назад, — в чужой одежде другого мира, с даром, о котором здесь никто не знал, с золотой нитью, тянущейся сквозь грань к дракону, ждущему по ту сторону.

Она нашла дом. Поднялась по знакомой лестнице. И постучала в дверь, за которой прошло её детство.