— Перворождённые, — тихо сказала Лисса, и вся её лёгкость куда-то делась. — Высшие. Держись от них подальше, Саша. Улыбаются мёдом, а думают всегда своё. — Она потянула её быстрее. — Особенно от Дома Ясеня. Они тут… — Она осеклась, оглянулась и понизила голос. — Просто держись подальше. Ладно?

Саша оглянулась. Один из троих всё ещё смотрел ей вслед — и, поймав её взгляд, чуть склонил голову. Вежливо. Почти ласково.

Точно так же кланялась ловчая на пустоши, прежде чем Кайрен сжёг её сородичей.

Холодок пробежал у Саши по спине.

Наставника, к которому её вела Тарья через Лиссу, звали Ортен Сивый.

Он ждал их в круглой комнате на вершине одной из малых башен — комнате, до потолка забитой книгами, свитками, склянками и вещами без названия, которые тихо мерцали, звенели или чуть заметно дышали на полках. Сам он был стар — по-настоящему стар, как бывают стары только люди, — сухонький, седой, в вытертой мантии не пойми какого цвета, с руками в чернильных пятнах и с добрыми, выцветшими до водянистой голубизны глазами.

— А, — сказал он, поднимая голову от свитка, и лицо его сморщилось в тёплой улыбке. — Вот и наша гостья из ниоткуда. Проходи, проходи, дитя, не бойся. Лиссавейн, спасибо, ты свободна. Или, — он подмигнул, — оставайся, если обещаешь не трогать синюю склянку. В прошлый раз мы полдня отскребали потолок.

Лисса фыркнула, показала Саше большой палец и упорхнула — но, уходя, у самой двери на миг замешкалась и бросила на старика короткий, странный взгляд. Саша не успела понять какой.

— Садись. — Ортен смахнул со стула стопку книг. — Тебе, должно быть, страшно. И одиноко. И хочется домой. — Он сказал это так просто, так по-доброму, что у Саши защипало в глазах. — Это нормально. Я не буду делать вид, будто понимаю, каково тебе, — не пойму. Но я постараюсь помочь. Договорились?

Саша кивнула, не доверяя голосу.

— Хорошо. — Он сел напротив, сцепил чернильные пальцы. — Меня зовут Ортен. Я здесь занимаюсь… скажем так, редкими дарами. Теми, что не влезают в аккуратные полочки. А твой дар, дитя, не влезает вообще ни во что. Поэтому Тарья и прислала тебя ко мне. — Глаза его заблестели живым, острым любопытством. — Расскажи. Что ты чувствовала — там, на пустоши, и потом. Что ты видела такого, чего, тебе кажется, видеть было нельзя.

И Саша рассказала. Про нити. Про светящуюся паутину между всем живым. Про то, как она чувствует ложь — вот прямо сейчас, в его словах, хотя в них лжи и не было, — и про то, как при виде ловчих те нити пошли рябью, будто предупреждая.

Ортен слушал, не перебивая. И чем дольше он слушал, тем внимательнее становился, и тем меньше в его добрых глазах оставалось от рассеянного старика.

— Понятно, — сказал он наконец, очень тихо, когда она замолчала. — Понятно.

— Что понятно? — Саша подалась вперёд. — Что со мной? Что это за дар?

Старик долго молчал. Он смотрел на неё, поглаживая большим пальцем чернильное пятно на другой ладони, и Саша вдруг ясно ощутила знакомый уже зазор — ту самую трещину между словами и правдой, что она слышала в Кайрене.

Только сейчас слова ещё не были сказаны. А трещина уже была. Ортен что-то знал. Знал больше, чем собирался ей сказать. И решал прямо сейчас, здесь, глядя ей в глаза, — сколько правды она выдержит.

— Твой дар очень древний, — сказал он медленно, осторожно подбирая каждое слово, как ступают по тонкому льду. — Настолько древний, что этот мир не рождал его… очень, очень давно. Ты чувствуешь связи, дитя. Нити, которыми всё живое привязано к живому. А со временем, если научишься, — сможешь их и касаться. — Он помолчал. — Это редкий дар. И опасный. Опасный для тебя — и для очень многих.

Всё это было правдой. Гладкой, ровной, тщательно отмеренной правдой.

Но за ней, в тени недосказанного, пряталось что-то ещё. Что-то большое. Что-то, от чего у самого Ортена, доброго старика с чернильными пальцами, на дне выцветших глаз дрожал самый настоящий страх.

— Вы чего-то недоговариваете, — тихо сказала Саша.

Ортен вздрогнул. А потом улыбнулся — грустно, устало, и в этой улыбке было столько лет, что ей стало не по себе.

— Конечно недоговариваю, — сказал он мягко. — Ты чувствуешь ложь, дитя, — значит, чувствуешь и то, что я говорю не всё. Хорошо. Это хорошо. — Он наклонился ближе, и голос его упал до шёпота. — Тогда запомни первое, чему я тебя научу, и это важнее всякой магии. В этих стенах много тех, кто будет говорить тебе правду. И почти все они будут говорить тебе не всю правду. Я в том числе. — Он выдержал её взгляд. — Учись слышать не только ложь, Александра. Учись слышать тишину между словами. Там прячется самое важное. И самое опасное.

За окном башни бледное солнце Аэртана перевалило за полдень.

А где-то в глубине академии, в холодном зале без окон, трое Перворождённых из Дома Ясеня писали короткое письмо — туда, далеко, к тому, кто ждал вестей об ошибке, упавшей с чужого неба.

И подписывали его не своим именем.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Первое занятие по боевой магии едва не стало последним.

Не потому, что было опасно, — потому что вёл его Кайрен.

Саша поняла это, только когда Лисса втолкнула её в тренировочный зал — огромный, круглый, с полом из чёрного отшлифованного камня и стенами, что дышали теми же защитными нитями, — и она увидела его в центре. Он стоял вполоборота, в тёмном, с закатанными рукавами, и объяснял что-то полукругу студентов, а воздух вокруг его рук едва заметно дрожал жаром. При виде неё он не сбился. Даже не повернул головы. Но золотые нити, которыми — теперь она знала — был оплетён и он сам, дрогнули все разом, будто по ним прошёл ток.

Он почувствовал её раньше, чем увидел. Как тогда, на пустоши.

— Опоздавшие встают в общий строй, — сказал он ровно, не глядя. — Все, кто впервые. Магию не колдуем. Сегодня учимся только одному — не умирать. Тело помнит быстрее, чем разум.

Занятие оказалось не про огонь и молнии, как ожидала Саша, а про уклонения, про равновесие, про то, как падать, чтобы встать. Кайрен ходил вдоль строя, поправлял, показывал, и был он с студентами сух, но справедлив, и она видела — под холодом в нём жило что-то, похожее на настоящую заботу об этих мальчишках и девчонках, которых он учил выживать.

Со всеми — но не с ней.

К ней он не подошёл ни разу. Ни разу не поправил, не окликнул, не посмотрел прямо. Онобходил её — физически, огибая по дуге, как огибает поток камень, — и Саша, стоя в строю и раз за разом неловко заваливаясь на бок, чувствовала это всё острее. Он держал между ними расстояние с таким усилием, что оно почти звенело.

А потом одна из Перворождённых — тонкая, серебряноволосая, с ленивой усмешкой — как бы невзначай качнулась в упражнении и толкнула Сашу в спину. Несильно. Ровно настолько, чтобы та полетела на камень лицом вперёд.

Саша не долетела.

Жар обрушился на неё стеной — сухой, обжигающий, знакомый, — и что-то поймало её падение, будто сам воздух сгустился и подхватил. Она устояла на четвереньках, тяжело дыша, и подняла голову.

Кайрен стоял в трёх шагах. Он не сдвинулся с места — только вскинул руку, — но лицо его больше не было ровным. В золотых глазах горело что-то, от чего Перворождённая, толкнувшая её, вдруг перестала усмехаться и сделала шаг назад.

— Эления из Дома Ясеня, — сказал Кайрен, и голос был тих и спокоен, и оттого страшнее крика. — В этом зале я решаю, кто и как падает. Ещё раз — и падать будешь ты. Долго.

Тишина в зале стала плотной.

Эления склонила голову — то самое вежливое, ласковое движение — и отступила в строй. Но перед этим её светлые глаза скользнули с Кайрена на Сашу и обратно, и в них зажглось понимание. Расчётливое, холодное понимание.

Она увидела. Все увидели. Дракон-наставник, который не подходил к человеческой девчонке ближе чем на три шага, ради неё одной пролил магию через весь зал за долю секунды.

Кайрен это тоже понял. Саша видела, как что-то захлопнулось в его лице.