Зима легла на академию, и вместе с ней пришла цена.

Саша училась так, как не училась никогда в жизни, — с утра до глубокой ночи, разрываясь между башней Ортена и залом Кайрена, между нитями и клинком. И тело начало сдавать.

Она поняла это не сразу. Сначала были просто мелочи: кровь из носа после особенно долгого касания нитей. Потом — обмороки, короткие, на секунды, когда мир вдруг гас и возвращался. Однажды, удержав слишком много связей разом, она пролежала полдня, не в силах встать, и Лисса не отходила от неё, а Кайрен, узнав, едва не разнёс полбашни.

— Хватит, — сказал он в тот вечер, стоя над её постелью, и жар от него дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты убиваешь себя. Ортен, скажи ей!

— Он прав, дитя, — тихо сказал старик, и лицо его было виноватым. — Дар уз берёт плату с самого носителя. Всегда брал. Ты касаешься того, что связывает живое, — и часть себя оставляешь в каждом касании. Чем больше держишь, тем больше отдаёшь. — Он опустил глаза. — Я толкал тебя слишком быстро. Прости. Я так боялся не успеть, что забыл: можно успеть — и всё равно потерять тебя. Только иначе.

Саша слушала их — двух мужчин, что смотрели на неё с одинаковым страхом, — и качала головой.

— Я не остановлюсь, — сказала она. — Я не могу. Вы оба знаете, что времени нет. — Она села, превозмогая слабость. — Но я буду умнее. Не больше часов — а лучше. Ортен, научи меня отдавать меньше. Есть же способ? Не может не быть.

Старик долго смотрел на неё. А потом медленно кивнул.

— Есть, — сказал он. — Но он… — Он замялся, и Саша уловила зазор, тень чего-то, что он не хотел говорить.

— Договаривай.

— Носитель дара уз, — тихо сказал Ортен, — платит меньше, когда не один. Когда есть связь, из которой можно черпать силу вместо собственной жизни. Прочная связь. Глубокая. — Он не смотрел на Кайрена. — Истинные узы дают именно это. Пара делится силой через нить. Ты могла бы держать вдесятеро больше и не сгорать — если бы черпала не из себя, а из уз.

Тишина.

Саша поняла, о чём он, раньше, чем Кайрен.

— Но узы не закреплены, — сказала она. — И мы договорились не закреплять их до конца войны. Чтобы после я могла выбрать свободно.

— Да, — сказал Ортен несчастно. — В этом и загвоздка. Незакреплённая связь так не работает — черпать через неё можно лишь по капле. Чтобы она давала тебе силу, способную удержать Становую Нить и спасти Кайрена, — узы нужно замкнуть. — Он поднял на них глаза. — А замкнуть их сейчас — значит сделать ровно то, чего вы поклялись не делать. Связать себя прежде, чем ты, дитя, свободно выберешь.

Кайрен отвернулся к стене. Саша видела, как напряглась его спина.

— Значит, не будем, — сказал он глухо. — Ищи другой способ, старик. Она не станет закреплять узы под давлением войны. Я не позволю превратить нашу связь в… в инструмент. В то, что берут, потому что прижало. — Он сжал кулак. — Она замкнёт узы, только когда сама захочет и без ножа у горла. Или не замкнёт вовсе. Точка.

И Саша, глядя на него — на дракона, который снова, снова выбирал её свободу вместо собственной надежды, вместо даже её безопасности, — почувствовала, как что-то в ней окончательно, бесповоротно решилось.

Она любила его. По-настоящему. Не зовом крови — сердцем.

Но вслух сказала другое:

— Хорошо. Ищем другой способ. — И, помолчав, тихо добавила, скорее себе: — Пока.

Ни один из них не услышал этого «пока».

А зря.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Предатель обнаружился в самый обычный день, и это было хуже всего.

Саша возвращалась из башни Ортена короткой дорогой — через галерею над малым двором, — когда услышала голоса внизу. Один она узнала сразу: мягкий, медовый голос Элении из Дома Ясеня. А второй заставил её замереть и вжаться в тень колонны.

Второй голос принадлежал Тарье Вельмунд.

Наставнице-хранительнице. Оборотню, что встретила её у ворот в первую ночь. Той, кому академия доверила её голову.

— …рискуешь, — говорила Тарья, и голос её был не тёплым, а низким, напряжённым. — Если старик узнает, что я вам сливаю, он…

— Старик ничего не узнает, — проворковала Эления. — А ты получишь то, что тебе обещано. Твою стаю снимут с чёрного списка. Твоих сородичей перестанут травить. Разве не этого ты хотела всю жизнь, зверь? — Пауза. — Всего-то и надо — говорить нам, чему её учат и как быстро она растёт. Ты уже сделала половину. Не останавливайся на полпути.

Саша стояла, не дыша, и её дар кричал: правда, всё правда, каждое слово. Тарья сливала их врагу. С самого начала. Знала про узы — почуяла в первую же ночь — и доносила Дому Ясеня.

Внутри у Саши всё оборвалось. Тарья, которая назвала её «потерянной». Которая укрыла одеялом. Которая приставила к ней Лиссу.

И тут Тарья заговорила снова — и голос её надломился.

— Я скажу тебе, чему её учат, — тихо сказала оборотень. — Я говорила и буду говорить, потому что у меня в горах триста душ моей стаи, и ваш король травит их, как крыс, пока я торгуюсь за их жизни. Триста, Эления. Против одной чужой девочки. — Голос её стал жёстче. — Но знай одно. Если вы тронете саму девочку в моих стенах — если хоть волос упадёт с неё, пока она под защитой Излома, — сделка отменяется. Я перегрызу вам глотки и плевать на стаю. Есть черта, зверь, ниже которой не идёт даже загнанный в угол. Я даю вам слова. Не её.

Пауза. Саша слышала, как колотится её собственное сердце.

— Как трогательно, — сказала Эления наконец, и в её медовом голосе прорезался лёд. — Хорошо. Слова. Пока. — Шаги. — Но помни, хранительница: черта, которую ты себе провела, — это роскошь. А король не любит, когда его орудия ставят себе черты. Однажды он попросит больше, чем слова. И тогда посмотрим, что окажется дороже — триста душ твоей стаи или чистая совесть.

Она ушла. Тарья осталась внизу одна, и Саша, глядя на неё сверху, увидела то, чего не видел никто: как крепкая, суровая наставница закрыла лицо руками и постояла так — долго, — прежде чем распрямиться и уйти с обычным своим непроницаемым лицом.

Саша не двинулась, пока обе не скрылись.

Предательство — но не простое. Не за золото, не из злобы. Тарья продавала их сведения, чтобы выкупить жизни трёхсот сородичей у короля, который держал её стаю заложниками. И при этом провела черту, за которую не шла: саму Сашу она защищала даже перед врагом.

Учись слышать тишину между словами, — сказал Ортен когда-то. —В этих стенах почти все говорят тебе не всю правду.

Он предупреждал. Он знал.

В тот вечер Саша не рассказала Кайрену. Не сразу. Она пришла к Ортену — одна — и тихо спросила:

— Ты знал про Тарью.

Старик поднял голову от свитков. И не стал лгать — она бы услышала.

— Знал, — сказал он. — С самого начала. — Он вздохнул. — Её стая — заложники короля. У неё не было выбора, дитя. Только выбор, где провести черту. И она провела её так высоко, как смогла. — Он посмотрел на Сашу. — Я не остановил её, потому что через неё я скармливаю Дому Ясеня то, что хочу, чтобы они знали. Ложную картину. Они думают, ты растёшь медленнее, чем на самом деле. Что ты слабее. — Тень улыбки. — Иногда, дитя, предателя выгоднее знать, чем разоблачить.

Саша долго молчала.

— Мне жаль её, — сказала она наконец. — Тарью. Триста душ против одной. Я бы, наверное, тоже… — Она не договорила.

— Вот поэтому ты и спасёшь этот мир, а не разрушишь его, — тихо сказал Ортен. — Потому что ты видишь предателя — и жалеешь его. — Он вернулся к свиткам. — Береги это в себе, Александра. Твой отец, Кайрен, разучился жалеть много веков назад. В этом — вся разница между вами. И, быть может, весь исход войны.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Король ударил в самую тёмную ночь зимы, и удар был не по Саше.

Он был по академии.

Защиты Излома — те древние нити, что тысячи лет держали стены нейтральными и неприступными, — начали гаснуть одна за другой. Саша проснулась оттого, что её дар закричал: онапочувствовала , как рвутся канаты, на которых висела безопасность академии, — и вскочила, разбудила Лиссу, и они выбежали в коридоры, где уже метались огни и крики.