— Занятие окончено, — бросил он. — Все свободны.

Студенты потянулись к выходу, перешёптываясь. Саша поднялась, отряхивая колени, и хотела уйти вместе со всеми — но у самой двери его голос настиг её:

— Александра. Останься.

Лисса метнула на неё встревоженный взгляд, но Саша кивнула ей — иди, — и осталась. Дверь закрылась. Они были одни в огромном пустом зале, и жар от него, теперь ничем не сдерживаемый, окутывал её всю.

— Не смотри на меня так, — сказал Кайрен, не оборачиваясь. Он стоял к ней спиной, глядя в глухую стену. — Я поймал бы любого. Это моя работа.

Ложь. Такая огромная, что Саша едва не рассмеялась — сквозь подступившие слёзы.

— Нет, — тихо сказала она. — Не любого.

Он обернулся резко.

— Ты не понимаешь, во что ввязалась. — Голос его наконец дрогнул. — Каждый раз, когда я тебя защищаю, я делаю тебе хуже. Каждый раз. Сегодня половина академии написала домой, что дракон-наставник неровно дышит к человеческой чужачке. К завтрашнему утру это будет знать вся округа. К послезавтрашнему — те, кому лучше бы не знать вовсе. — Он шагнул к ней, и жар стал невыносимым. — Держись. От меня. Подальше. Ради всего, что тебе дорого.

— Почему? — Саша не отступила. — Просто скажи почему. Не «узнаешь», не «неважно». Почему ты смотришь на меня так, будто я одновременно всё, чего ты боишься, и всё, чего…

Она осеклась.

Между ними, в воздухе, туго натянутая, дрожала нить.

Она увидела её впервые — по-настоящему увидела, не краем чувства, а глазами дара: толстую, живую, золотую нить, что шла от его груди к её, пульсируя в такт двум сердцам сразу. Такой яркой, такой сильной нити не было ни у кого во всей академии. Саша смотрела на неё, приоткрыв губы, и медленно, страшно понимала.

Кайрен проследил за её взглядом. И побледнел.

— Ты её видишь, — сказал он глухо. Не вопрос.

— Что это? — прошептала Саша. — Что это между нами?

Долгую секунду он молчал. А потом произнёс — тихо, обречённо, с болью человека, зачитывающего собственный приговор:

— Это то, из-за чего я не сплю с той ночи, как ты упала с неба. — Он отвернулся. — Уходи, Александра. Пожалуйста.

И это «пожалуйста» — единственное слово за весь разговор — было чистой, голой правдой.

Она ушла.

Но нить осталась. И, выходя за дверь, Саша спиной чувствовала, как та тянется за ней — и не рвётся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Истинная пара, — сказала Лисса и села на пол.

Прямо там, где стояла, — в их общей комнате, куда Саша перебралась накануне, — сложилась вниз, будто у неё разом отказали ноги, и уставилась на подругу снизу вверх круглыми янтарными глазами.

— Ты уверена? Ты видела нить? Прямовидела ?

— Видела. — Саша обхватила себя руками. — Золотую. От него ко мне. Он сказал, из-за неё не спит с той ночи. Лисса, что это значит? Что такое истинная пара?

Лисса потерла лицо ладонями. Вся её обычная лёгкость куда-то делась, и на её месте проступило что-то очень серьёзное и очень древнее — то, что живёт в оборотнях глубже слов.

— Это… — Она подбирала слова. — Это самое большое, что может случиться. У нас, у зверей, про это поют. Мир иногда сшивает две души — так, что они дополняют друг друга. Идеально. Одна на всю жизнь, а у долгоживущих — на века. Истинные становятся сильнее вместе. Чувствуют друг друга. Это… — Голос её дрогнул. — Это дар, Саша. Величайший дар. Почти никому не выпадает.

— Тогда почему, — медленно сказала Саша, — он смотрит на этот дар так, будто это приговор?

Лисса опустила глаза.

— Потому что у дара есть тень, — тихо сказала она. — Узы можно закрепить. Навсегда. И если это делают… по согласию, обоюдно — тогда всё правильно. Тогда это остаётся даром: тянет друг к другу, но каждый волен уйти. — Она сглотнула. — А если один закрепляет узы силой. Против воли второго. Тогда всё ломается. Слабый больше не может уйти. Не может отвергнуть. Тянется к своему мучителю, даже если тот его ненавидит, унижает, губит. Тело и магия не отпускают. — Она подняла на Сашу глаза, и в них стоял ужас. — Это как… как быть запертой в собственной любви, которой уже нет. Живой клеткой. У нас за такое изгоняют из стаи. Или убивают того, кто посмел.

Саша сидела очень тихо.

Она думала о Кайрене. О том, как он огибает её по дуге. О том, как терпит — она вдруг поняла, что онтерпит , — эту тянущуюся между ними нить, не давая ей замкнуться. О «держись от меня подальше», сказанном с такой болью.

Он не отталкивал её из холода. Он отталкивал её, потому что боялся сделать с ней то, что кто-то когда-то сделал с кем-то на его глазах. Он держал узы незакреплёнными — намеренно, — и это чего-то ему стоило. Она вспомнила его лицо на занятии: серое, измученное, «не сплю с той ночи».

Разлука причиняет боль, поняла она. Ему больно от того, что он держит между ними расстояние. И он всё равно держит. Ради неё.

— Лисса, — тихо спросила она, — а если незакреплённые узы? Их можно… разорвать? Просто уйти?

— Можно. — Лисса кивнула. — Пока не закреплены — можно. Больно, говорят, очень. Но можно. — Она помолчала. — Только, Саша… ты уже видишь нить. Своими глазами видишь. А я её чую от ворот. Это не слабые узы. Это самые сильные, что я встречала в жизни. — Она взяла подругу за руку. — Разорвать такие — это как отрезать себе руку и сказать, что так и надо.

За окном садилось бледное солнце.

Саша смотрела на переплетённые пальцы — свои и Лиссы — и думала о том, что в этом мире, отнявшем у неё всё, ей за три дня достался и первый друг, и связь, которой боятся даже те, кто о ней поёт.

— Он хочет, чтобы я ушла, — сказала она наконец.

— Хочет, — согласилась Лисса. И, помолчав, добавила тихо, с той звериной прямотой, что была её сутью: — А ты чуешь, что он врёт.

Саша не ответила.

Потому что да. Чуяла.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ортен начал учить её на следующее утро.

— Дар, которым нельзя управлять, — не сила, — сказал он, расставляя на столе меж книг три плошки с водой. — Это протечка. А протечки топят корабли. Начнём с малого. Смотри.

Он окунул палец в первую плошку. И Саша увидела, как от воды к его руке протянулась тонкая, едва различимая нить — не такая, как между живыми, бледнее, тусклее, но нить.

— Всё связано, — сказал старик. — Живое с живым, живое с мёртвым, вещь с тем, кто ею владел, слово с тем, кто его дал. Ты видишь эти связи. Со временем — научишься их трогать. Но трогать, — он поднял чернильный палец, — это как хирург с ножом. Одно неверное движение — и вместо того чтобы зашить, ты разрежешь. Поэтому сперва — только смотреть. Месяцами только смотреть. Понятно?

Саша кивнула. И стала смотреть.

Дни потекли в странном, напряжённом ритме. Утром — Ортен и его плошки, свитки, бесконечные упражнения на то, чтобы видеть нити ясно и не тонуть в них. Днём — общие занятия, где она была последней и худшей во всём, кроме одного: никто в академии не чувствовал ложь так, как она, и на уроках у плетельщиков иллюзий, где всех учили отличать наваждение от правды, она обходила даже старших. Вечером — Лисса, тепло, каша по вторникам, которая и правда была испытанием.

И Кайрен.

Он был везде и нигде. Вёл её поток по боевой магии — сухо, безупречно, обходя её по дуге. Проходил по коридору — и золотая нить туго натягивалась, и оба они делали вид, что не чувствуют. Ни разу не заговорил с ней о том, что было в пустом зале. Ни разу не подошёл ближе, чем на три шага.

Но Саша, научившаяся видеть, теперь видела больше, чем он хотел.

Видела, как он не спит: тени под глазами становились глубже день ото дня. Как он терпит боль разлуки — потому что это была боль, она понимала теперь, тупая, тянущая, которую он носил в себе, лишь бы не замкнуть узы. Как он, думая, что она не смотрит, смотрел на неё сам — долго, жадно, с той обнажённой мукой, которую прятал при свете.

А ещё она видела то, что творилось вокруг неё, — и это пугало сильнее.