Кайрен смотрел на неё, и что-то ломалось в его лице — медленно, слой за слоем, броня, которую он строил десятилетиями.

— Ты не понимаешь, — сказал он, и голос был почти беззвучным. — Дело не только в том, чтобы не закреплять силой. Даже незакреплённые, эти узы… они лишают тебя выбора уже сейчас. Ты тянешься ко мне не потому, что выбрала. А потому, что так решил мир. Откуда тебе знать, — он горько усмехнулся, — что то, что ты чувствуешь, — твоё? А не зов крови, который свёл с ума мою мать?

И вот оно. Настоящий страх. Не «я стану отцом». А глубже:что, если она не любит меня — а только связана со мной. И я никогда не узнаю разницы.

Саша поняла это — своим даром, всем сердцем — и ответ пришёл сам.

— Тогда разорви их, — сказала она.

Кайрен вскинул голову.

— Что?

— Незакреплённые узы можно разорвать. Лисса сказала. Больно, но можно. — Саша смотрела ему прямо в глаза. — Разорви их. Освободи меня от зова полностью. И если после этого я всё равно приду к тебе — сама, без всякой нити, — тогда ты будешь знать, что это выбрала я. А не мир. — Она перевела дыхание. — Ты боишься, что я не смогу выбрать свободно. Так дай мне свободу. И посмотри, что я с ней сделаю.

Тишина в зале была оглушительной.

Кайрен смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто вся картина мира, которую он выстроил вокруг своей боли, дала трещину — потому что в ней не было предусмотрено места для той, кто сама, добровольно, предложит разорвать узы, лишь бы доказать, что выберет их снова.

— Ты не понимаешь, о чём просишь, — прошептал он. — Разорвать такие узы… это может убить. Тебя. Меня. Обоих. Никто не рвал связь такой силы.

— Значит, — тихо сказала Саша, — будем первыми.

Он закрыл глаза. И на одно долгое, невозможное мгновение — она видела — он позволил себе представить это. Свободу. Её выбор. Мир, в котором он не отец и не чудовище.

А потом открыл глаза, и в них была не капитуляция. Ещё нет. Но — трещина. Первая настоящая трещина, сквозь которую пробивался свет.

— Не сейчас, — сказал он хрипло. — Не так. Разрыв уз — это ритуал, древний, опасный, и если делать — то зная, на что идём. — Он посмотрел на неё, и впервые за всё время в его взгляде не было брони. Только измученный, отчаянный, живой человек. — Дай мне время, Александра. Не с узами. Со мной. — Он сглотнул. — Я не помню, когда в последний раз кто-то смотрел на меня и видел не дракона, не наследника, не сына своего отца. А просто… меня.

— Я вижу тебя, — сказала Саша тихо. — С той первой ночи вижу. Каждый раз, когда ты врёшь мне «уходи», я слышу, как ты просишь остаться.

Он издал звук — не то смех, не то всхлип.

— Проклятый твой дар, — сказал он. Но в голосе впервые не было холода.

За высокими окнами вставало солнце Аэртана. И золотая нить между ними, туго натянутая столько дней, впервые за всё время чуть-чуть — самую малость — ослабла. Не оттого, что рвалась.

Оттого, что ей больше не нужно было тянуть их друг к другу силой.

Они и так стояли рядом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Перемирие длилось ровно шесть дней.

Это были странные, светлые шесть дней. Кайрен не стал вдруг тёплым — он не умел, разучился за десятилетия, — но перестал обходить её по дуге. На занятиях теперь поправлял и её, сухо, как всех, но иногда, показывая приём, задерживал руку на её запястье на миг дольше нужного, и оба делали вид, что не заметили. Однажды принёс ей книгу — старую, про историю переходов между мирами, — молча положил на скамью и ушёл, но она видела: он искал её для неё, в библиотеке, ночью, когда не спал. Они начали разговаривать. По-настоящему. О его матери. О её доме, по которому она тосковала так, что ночами кусала подушку. О том, что он не помнит вкуса радости и не уверен, что заслужил вспомнить.

Нить между ними больше не резала. Она грела.

А на седьмой день Дом Ясеня сделал ход.

Началось невинно: Эления подошла к ней в библиотеке — впервые заговорила прямо, — и голос её был мёд, и улыбка была мёд.

— Александра. Можно тебя на два слова? — Она села напротив, изящная, безупречная. — Я должна извиниться. За тот толчок на тренировке. Это было мелко. Я была неправа. — Пауза. — И, честно говоря, я тебе завидовала. Все эти разговоры про твой дар… про то, какая ты особенная. А теперь я вижу, что тебе просто одиноко и страшно, как была бы напугана любая на твоём месте. Прости меня.

Каждое слово было ложью.

Саша сидела очень тихо, держа лицо ровным, и слушала — не слова, а тишину под ними, как учил Ортен. Извинение было ложью от первого слога до последнего. Зависть — ложь. «Одиноко и страшно» — а вот это, странно, правда, но сказанная с холодным расчётом, как ход в игре. И под всем этим, глубоко, пряталось то, ради чего Эления пришла: она что-топроверяла . Прощупывала. Хотела что-то узнать — и наблюдала за реакцией Саши, как наблюдают за зверьком в клетке.

— Спасибо, — сказала Саша ровно. — Извинения приняты.

Эления улыбнулась шире. И как бы между прочим, поднимаясь, обронила:

— Знаешь, а ведь про твой дар ходят удивительные слухи. Говорят, ты видишь связи. Даже — истинные узы. — Светлые глаза скользнули по Саше, ласковые, внимательные. — Это, должно быть, чудесно. Видеть, кто кому предназначен. Кто с кем… связан. — Крошечная пауза. — Наставник Кайрен, например. Такой закрытый. Интересно, есть ли у него нить к кому-нибудь? Ты бы ведь увидела, правда?

И вот оно.

Ловушка захлопнулась — тонко, изящно, в одном невинном вопросе. Эления пришла проверить одно: правда ли то, что все заподозрили в тренировочном зале. Правда ли, что между драконом-наставником и человеческой чужачкой — истинные узы. И если Саша дрогнет, изменится в лице, замешкается с ответом — Дом Ясеня получит подтверждение. А с ним — то, ради чего они наблюдали за ней с первого дня.

Саша поняла всё это за один удар сердца. И улыбнулась в ответ — так же мёдом, впервые в жизни солгав спокойно и гладко:

— Не знаю. Я вижу связи только когда касаюсь дара нарочно, а на людей его специально не направляю — невежливо. — Она пожала плечами. — А наставник Кайрен? Понятия не имею. Он со мной и парой слов не перемолвился, кроме как «не умри на тренировке».

Ложь вышла ровной. И Саша с холодком поняла, что Эления не может её проверить, — Перворождённые чуют многое, но не ложь, это её дар, не их.

Улыбка Элении на миг застыла. Совсем чуть-чуть.

— Разумеется, — проворковала она. — Как глупо с моей стороны. Что ж, доброго вечера, Александра. Я рада, что мы поговорили.

Она ушла — плавно, беззвучно. А Саша осталась сидеть, и сердце колотилось где-то в горле.

Они знают, что она видит узы. Они подозревают про Кайрена. И они очень, очень хотят это подтвердить — зачем-то, для кого-то, кому Дом Ясеня пишет письма не своим именем.

В тот же вечер она рассказала всё — Кайрену и, после его короткого колебания, Ортену, в башне старика, при свете единственной свечи.

Кайрен слушал, мрачнея с каждым словом. А Ортен, к её удивлению, побледнел так, что Саша испугалась за него.

— Дом Ясеня, — тихо повторил старик. — Значит, началось. Раньше, чем я надеялся. — Он посмотрел на них двоих — на дракона и на чужачку с даром уз, — и в выцветших глазах его была такая усталая, древняя печаль, что у Саши сжалось сердце. — Дети. Кажется, пришло время рассказать вам то, что я скрывал. — Он опустился в кресло, будто разом постарел ещё на сто лет. — Про то, зачем ты здесь на самом деле, Александра. Про нить, что надорвалась в основании мира. И про то, кто на самом деле стоит за Домом Ясеня и посылает ловчих за девочкой, упавшей с чужого неба.

Пламя свечи дрогнуло.

И где-то далеко, в чёрном зале с колоннами из стекла, король-дракон, не знавший поражений, читал донесение из академии — и медленно, впервые за долгие годы, улыбался.

Он нашёл её.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ