Потряс за грудки, поорал в ухо — никакой реакции.

И стало ясно мне: нужно самому возвращаться в тьму, и уже оттуда помогать. Отсюда я ничего не сделаю, даже если сейчас тела вынесем наружу. Человек — это ведь не только тело, многие потому и попадаются в ловушки этого тёмного духа, и в другие ловушки, что они считают, будто душа и тело — это одно и то же.

Нет, тело — это тело, а дух, душа, это совсем другое.

Но тут же встал следующий вопрос: и как мне вернуться в тьму? До сих пор было так, что, я видел тьму и входил в неё, или она накрывала меня. Но ещё ни разу не было такого, чтобы я не видел тьмы, а призвал её сам. Причём, призвал не как помощника, а как противника. Призвал для того, чтобы победить её.

Чёрт побери, человек — самое сильное существо на планете! Мы смогли, научились держать в страхе самых сильных хищников. И тут какой-то задрипанный дух пытается свои права качать! Да вообще, кто он такой⁈

И такая злость поднялась в душе! Я готов был в этот момент уничтожить тёмного властелина, попадись он мне. Вот ведь сволочь какая, мало того, что мне тут мозги парил, так сейчас ещё и до друзей до моих добрался, и им мозги парит.

Нет, так дело не пойдёт, дорогой!

И я закричал:

— А ну, иди сюда, мразь такая! Что ты прячешься в темноте? Выходи, поговорим лицом к лицу! Или трусишь, боишься? Зассал?

И тут со всех сторон, из-за механизмов, из-за всех этих, ну, которые были в помещении, раздалось:

— Ха-ха-ха!

Думаю, ах, ты гад такой! Ещё и глумится!

Не зря жена любит повторять, что я упрямый. Если уж чего в голову втемяшится, то не отступлюсь. А здесь не просто втемяшилось, здесь же дело принципа. То есть мужик я или не мужик, сделаю или не сделаю.

И никакого сомнения в душе нет: сделаю, конечно!

А потому я зажмурился и… И передумал. Бессмысленно бросаться во тьму сломя голову. Тут нужен план, нужно мозгами пораскинуть.

Ну приду я туда просто так, и что? Как вытащу товарищей, как помогу им? Мне же их не просто вытащить надо, мне же нужно дело сделать, то есть помочь им, а потом всем вместе справиться с этим тёмным властелином и освободить девушек и землю Петра Алексеевича. Да так, чтобы этот тёмный властелин больше не рыпался сюда.

И начал я вспоминать те мысли и те образы, которыми он пытался меня сломить. А это было то, что для меня дорого, то, что для меня свято. Значит, и Диму с Саней он тоже дёргает за то, что для них свято, иначе не зависли бы оба, они ведь не слабаки какие-нибудь!

Я не знаю, за какие именно ниточки дёргает тёмный дух моих товарищей. И не узнаю. Если, конечно, они сами не скажут. Но я могу кое-что другое. Могу дать им силы.

Все мы мечтаем в детстве. И каждая детская мечта хранит в себе огромное количество энергии. То есть, во время мечтаний энергия жизни, энергия стремлений, энергия полёта запечатывается в мечте. Получается своего рода батарейка.

Потом, когда становимся взрослыми и начинаем свои мечты реализовывать, то высвобождается такое огромное количество энергии для жизни, для свершений, для разных добрых дел, что просто дух захватывает. Я не раз проживал такое и честно скажу — желание жить просто переполняет!

И вот это желание жить я могу сейчас дать друзьям.

Ну, мы с друзьями-то много общаемся. Это в городе, на одной лестничной площадке мы можем не знать своих соседей, и такое сейчас часто случается. А в лесу, на природе, душа обнажается. Поэтому о том, кто чем живёт, кто чем дышит, мы друг о друге знаем. Ну а не знаем, так догадываемся.

Мы можем не рассказывать какие-то свои повседневные дела, какие-то секреты или тайны, но то, чем душа дышит, чем душа живёт, — этим делимся. Настоящей радостью делимся. И мечтами тоже делимся. Может, потому наше охотничье братство и крепкое.

Вот поэтому я понимал, о чём мечтают Саня и Дима.

С Саней это было просто, с Димой посложнее, но тоже решаемо.

В общем, я хмыкнул, выскочил из башни, и помчался к своей машине.

Пётр Алексеевич меня окликнул:

— Сергей Николаевич, что случилось!

Я отмахнулся, мол, потом.

Спецназовцы тоже смотрят на меня вопросительно, мол, чего это я так бегу, тороплюсь, да ещё и один. Не случилось ли чего, может, помощь какая нужна.

Но я и от них отмахнулся, мол, всё нормально, ребята, работаем: у вас своя работа, у нас своя.

Подскочил к машине, открыл багажник, взял Соловку на поводок. Потом открыл дверку машины, взял чехол с ружьём, захлопнул машину и бегом обратно к башне элеватора. Ну всё, я готов, осталось теперь в эту тьму долбанную попасть, туда, где находятся сейчас души моих товарищей.

Пока бегал туда-сюда, кое-какие соображения в голове появились.

Около входа присел на корточки перед Соловкой, заглянул ей в глаза и говорю:

— Ты же понимаешь, чего я от тебя хочу? Их надо найти! Надо, понимаешь?

Соловка мотнула разочек хвостом, глянула в проход, потом посмотрела на Петра Алексеевича, дёрнула носом, нюхая воздух, и рванула, словно горячий след взяла.

— Ищи, дорогая моя! Ищи, моя красавица! — обрадовался я. Поправил чехол с ружьём на плече и следом за Соловкой отправился.

Держу её на поводке, не отпускаю, потому что найти-то она найдёт, но ведь нужно же, чтобы она не просто нашла, а меня привела к ним.

Ну и едва переступил порог, как по заказу, сразу же окунулся во тьму.

Ловушка, видимо, была так устроена, что всякий входящий попадал во тьму. Вот если смог выбраться из тьмы, то пожалуйста, выход открыт. А если заходишь вовнутрь, то будь любезен сначала окунуться во тьму и выслушать всё, что тебе тёмный властелин хочет сказать, а потом уже решай, что с этим делать, если, конечно, сможешь справиться и сможешь самостоятельно решать, а не будешь, как болванчик, повторять то, что тебе говорит эта мразь.

Собственно, я догадался об этом, когда бегал за Соловкой и за ружьём.

Ну и всё, держу за поводок Соловку, она впереди, а я за ней. Так и идём. Уже не бегом, но Соловка ощутимо тянет — чует куда идти.

Так-то, если смотреть в реальном мире, то парни недалеко от входа ушли, ну буквально на несколько шагов, и всё. А вот во тьме там расстояния совсем другие, там всё другое.

Шли мы с Соловкой довольно-таки долго. Я уж даже сомневаться начал, туда ли она меня ведёт, куда мне нужно, или у неё какие-то свои завихрения, что-то другое ищет. Ну и так, руку немножко выставил, потому что видел же, что тут механизмов всяких полно, чтобы голову не расшибить ненароком.

Но хоть я и подстраховывался немного, однако Соловке доверял и шёл за ней следом, потому что, как ни крути, а умная у меня собака, таких собак ещё поискать. Не случайно же Саня мечтает о щенках из-под Соловки.

Саня был первым. Мы вышли, смотрю: стоит весь потерянный, расстроенный. Такое ощущение, что всё, жизнь у человека закончилось, и он сейчас руки на себя наложит. Смысла жизни у него больше нету. А это же страшно, когда человек теряет смысл жизни.

Что бы у него там ни случилось, чего бы ему тьма ни наговорила, наверняка она била по самому больному, в этом можно не сомневаться. Но человек так устроен: если у него есть силы справиться со своей болью, со своей трагедией какой-то или, не знаю чем… потерей… То он справится. Главное, чтобы была сила и воля к жизни, и чтобы был смысл жить дальше.

Не знаю, как насчёт его проблем, но единственное, что я мог сейчас сделать для своего товарища, — это дать ему такой смысл. Точнее, напомнить о нём.

Поэтому я подошёл к нему, окликаю:

— Саня, Саня!

А он не реагирует.

Ну, и Соловка тоже так стоит, смотрит.

Я не стал терять время на бесполезные сейчас слова. Взял Санину руку, положил её на голову Соловки, и говорю:

— Саня, радость-то какая! Соловка-то потекла, пора везти её на вязку. Ты же щенков хотел? Ты кого хочешь: выжлеца или выжловку? Или, может, сразу двух щенков возьмёшь, чтобы в смычке работали.

Ну, и говорю так бодренько, радостно, что, мол, вот, друг, всё для тебя.