— Нужны оцинкованные гвозди, герметик и новый пистолет для герметика. Тот, что в баре, совсем развалился.

Мы идем дальше по магазину, и меня удивляет, как легко все это ощущается. Как по-домашнему. Люк берет нужные вещи с уверенностью человека, который делал это тысячу раз, иногда спрашивая мое мнение о вещах, о которых у меня вообще не должно быть мнения.

— Какой? — Он поднимает два тюбика наружного герметика.

— Они оба серые.

— Этот сланцево-серый. А этот выцветший серый.

— Они одного цвета.

— У этого холодный оттенок, у этого теплый, и… — Он останавливается, заметив мою улыбку. — Ты надо мной издеваешься.

— Немного. — Я опираюсь локтями на ручку тележки и откидываюсь спиной, наслаждаясь моментом куда больше, чем следовало бы. — Расскажи еще про холодные и теплые оттенки.

Люк наклоняется надо мной, чтобы бросить оба тюбика в тележку, но не отступает. Его руки остаются по обе стороны от меня, словно он запирает меня между ними.

Он так близко, что я вижу зеленые искры в его радужках. Глаза как море. Завораживающие.

Особенно когда они скользят по моему лицу так, как сейчас.

Когда он наклоняет голову и шепчет мне на ухо, я чувствую запах мятной жвачки.

— Вот что нужно знать про теплые оттенки. — Его губы едва касаются мочки моего уха. — Они делают все более притягательным. От них трудно отвести взгляд.

Пульс у меня бешено колотится, но голос я удерживаю легким.

— Вот как?

— Угу. Возьмем, например, твои глаза. Этот золотисто-карий цвет — определенно теплый. — Он поднимает руку и заправляет прядь волос мне за ухо. — И вот это…

Он пропускает прядь между пальцами.

— Темно-каштановый, но на солнце отдает красным. Теплый.

Его взгляд опускается на мои щеки, и на его лице медленно появляется разрушительная улыбка.

— А потом есть вот это. — Он почти невесомо проводит пальцем по моей скуле. — То, как ты краснеешь. Этот румянец под кожей. Чистое тепло.

— Это просто румяна, — блефую я, чувствуя, как краснею еще сильнее. — Знаешь, такая штука в маленькой коробочке.

— Правда? — В его сине-зеленом взгляде столько напряжения, что кожа у меня начинает гореть еще сильнее. — Потому что я вижу, как румянец становится ярче. Спускается на шею.

Его палец скользит от моей скулы к пульсу на горле, где мое сердце совершенно меня выдает.

— Румяна так не делают, милая.

Я открываю рот, но слова не выходят.

Его рука скользит к моему затылку, пальцы мягко путаются в волосах. Его взгляд опускается на мои губы.

— Мы посреди хозяйственного магазина Паттерсона, — шепчу я, хотя сама невольно тянусь к его прикосновению.

— Я в курсе.

Его большой палец проводит вдоль моей челюсти, и он чуть поднимает мое лицо к себе. Мои глаза закрываются. Я чувствую тепло его тела, притяжение, которое тянет нас друг к другу. Его дыхание смешивается с моим.

Он совсем рядом.

Совсем рядом.

— Простите, вы не подскажете, где у вас пропитка для дерева?

Мы отшатываемся друг от друга так, будто нас ударило током. В конце ряда стоит пожилой мужчина с приветливой улыбкой и совершенно не понимает, чему только что помешал.

Люк шумно выдыхает и проводит рукой по волосам.

— А, да. Два ряда дальше, слева, сэр.

— Большое спасибо! — бодро отзывается мужчина и неспешно уходит.

Я так сильно вцепилась в ручку тележки, что костяшки побелели. Сердце все еще колотится так, будто я пробежала марафон. Когда я наконец решаюсь взглянуть на Люка, он смотрит на меня с выражением, в котором поровну досады и жара.

— Нам надо… — Я сглатываю. — Нам надо ехать в «Бешеный Пес». Смена начинается через двадцать минут.

Я пытаюсь почувствовать благодарность за то, что наш миг вдвоем был разрушен.

Друзья могут вместе ходить по хозяйственным магазинам.

Друзья не целуются посреди хозяйственного магазина.

А Люк — первый по-настоящему хороший друг за долгое время. И я не хочу все испортить.

На парковке Люк загружает покупки в кузов своего пикапа — за которые, кстати, он упрямо и по-дурацки, если спросить меня, не позволил мне заплатить, — а я устраиваюсь на пассажирском сиденье и переключаю радио на кантри-станцию.

Похоже, нам обоим приятно дать музыке заполнить тишину.

Значит, так.

Мы не будем говорить о том, что только что едва не поцеловались.

И это хорошо.

Потому что этого точно больше не случится.

Хорошо, что перед работой мне удалось немного расслабиться, потому что сегодня та самая смена, когда ни на секунду не перевести дух.

Шумно, людно, всем что-то нужно одновременно. Нужно держать в голове десятки заказов, открытые счета, и вокруг сплошной хаос.

К полуночи я вымотана до предела, и поток людей даже не думает редеть.

— Эй, Мэдди! — раздается крик.

Я оборачиваюсь. Один из моих особенно противных одноклассников. Пожалуй, худшая часть работы в баре — обслуживать людей, которым с удовольствием врезал бы.

Разнося напитки к соседнему столику, я говорю ему:

— Сейчас подойду, Кевин.

Когда я наклоняюсь, замечаю, как он пялится на мою задницу. Я стараюсь не закатить глаза, подходя к их столу. Все они бывшие футболисты, все пьяные и заряженные своей обычной хулиганской энергией.

— Что будете пить? — спрашиваю я.

Его взгляд скользит по моему телу сверху вниз и задерживается на груди.

— Киска сегодня в меню есть?

— Может быть, — отвечаю я. — Надо спросить у твоей мамы. Хотя она, возможно, уже вымоталась.

За столом раздается дружное «ууу». Кевин мрачнеет, лицо у него уже красное от выпитого пива.

— Принеси мне «Бад Лайт».

— Конечно, — отвечаю я с приторной сладостью и уже разворачиваюсь.

Я делаю первый шаг, и вдруг чья-то ладонь шлепает меня по заднице.

Я резко оборачиваюсь. Злость и удивление вспыхивают во мне разом, поднос едва не выскальзывает из рук.

Меня хватают не впервые — к сожалению, далеко не впервые, — но каждый раз по венам разливается одна и та же горячая ярость.

Я никогда не говорю об этом отцу, потому что его ярость закончилась бы переломанными костями и тюрьмой для него. Но свою злость я могу направить сама.

И я ей рада.

Кевин развалился на стуле с самодовольной ухмылкой, раскинув руки, будто ждет аплодисментов.

Я стискиваю зубы. Уже собираюсь «случайно» опрокинуть ему на грудь полный стакан ледяной воды, когда чья-то рука хватает Кевина за ворот рубашки.

Это Люк.

Дальше все происходит очень быстро.

Он поднимает этого здоровенного бывшего защитника так легко, словно тот ничего не весит, словно Кевин не размером с холодильник.

Пиво Кевина опрокидывается, пена разливается по столу, а его дружки в панике отскакивают.

На секунду воцаряется ошеломленная тишина.

А потом Люк тащит его — буквально тащит, пока ботинки Кевина скребут по истертым половицам — через весь бар.

Входная дверь с грохотом распахивается.

И Люк швыряет его, как мешок мусора, на заснеженную парковку.

Кевин тяжело падает, размахивая руками. Он фыркает, снег липнет к его куртке, пока он пытается подняться на четвереньки.

Весь бар замолкает. Даже музыкальный автомат будто завис между песнями.

Потом Кевин замечает толпу. Люди стоят в дверях, на крыльце, подаются вперед, вытаскивая телефоны.

Его лицо темнеет, из красного становится почти фиолетовым.

Ой-ой. Хулиганы плохо переносят публичное унижение. Сейчас будет плохо.

Он поднимается, резкими движениями стряхивая снег с джинсов.

— Ублюдок, — выплевывает он в сторону Люка.

Люк просто стоит на крыльце, скрестив руки, и выглядит почти скучающим.

А потом Кевин бросается на него.

Я прижимаю руку ко рту и заранее морщусь, сердце подскакивает к горлу. Мне страшно, что Люка сейчас просто снесут. Кевин играл в линии защиты за университет, он как кирпичная стена, если разгонится.