Но Люк, все так же небрежно скрестив руки, просто уходит в сторону от первого дикого пьяного удара.

Это даже красиво.

Толпа взрывается. Крики, свист, и за секунду настроение меняется — от шока к жажде драки.

— Драка!

— Врежь ему!

Крики эхом разносятся в холодном воздухе.

Кевин разворачивается и на этот раз вкладывает в удар весь вес. Такой удар мог бы снести Люку голову, если бы попал.

Рука Люка взлетает вверх. Он блокирует удар. Глухой звук удара слышен даже внутри бара.

Кевин бьет снова. Люк снова блокирует.

Еще удар. Блок.

Кевин уже тяжело дышит. Его движения становятся резче и беспорядочнее. Толпа беснуется, но я почти не слышу ее из-за грохота собственного сердца.

Кевин замахивается, будто собирается пойти в захват, опуская плечо, как на футбольном поле.

Но он не успевает.

Люк двигается так быстро, что я почти не замечаю. Еще секунду назад он стоял в защите, а в следующую его ладонь с точной силой ударяет Кевина в горло.

Кевин резко останавливается. Его глаза расширяются, рот открывается и закрывается, как у рыбы.

Не успевает он прийти в себя, как Люк уже захватывает его в замок.

Кевин теперь становится темно-красным. Глаза у него выпучены, он беспомощно царапает руку Люка. Ноги скользят в снегу. Но хватка у Люка железная, и он даже не запыхался.

Люк наклоняется и очень спокойно шепчет что-то прямо ему на ухо. Его голос слишком тихий, чтобы кто-то еще мог расслышать, но что бы он ни сказал, все тело Кевина напрягается.

Толпа притихает, чувствуя, что что-то изменилось.

И Кевин кивает.

Люк отпускает его.

Кевин складывается пополам, упираясь руками в колени, и судорожно хватает ртом воздух.

Потом, не сказав ни слова и даже не взглянув на Люка или на кого-нибудь еще, он разворачивается и плетется к своему пикапу, сгорбив плечи.

Если бы он был собакой, хвост был бы поджат между ног.

Толпа расступается перед ним. Кто-то тихо хихикает, кто-то просто смотрит.

Дверь его машины хлопает. Двигатель взревывает. Гравий летит из-под колес, когда он вырывается с парковки на слишком большой скорости.

Толпа начинает расходиться. Люди возвращаются внутрь, возбужденно переговариваясь.

Мой отец неторопливо подходит, перекатывая зубочистку во рту, и остатки толпы расступаются перед ним, словно перед Моисеем и Красным морем. Он останавливается перед Люком и оглядывает его с головы до ног.

— Проблема? — спрашивает он.

— Больше нет, сэр, — отвечает Люк.

Отец долго и внимательно смотрит на него. Потом наконец говорит:

— Хорошо.

Для него это высшая похвала. Почти орден.

Когда он возвращается внутрь, он ловит мой взгляд и смотрит так, будто говорит: не такой уж он и слишком красивый для вышибалы, да?

Я качаю головой, сердце все еще бешено колотится, и подбегаю к Люку.

Я кладу руку ему на предплечье.

— Ты в порядке?

— А ты?

— Конечно. Не я же только что подралась с трехсотфунтовым холодильником.

Его взгляд темнеет, в нем вспыхивает что-то яростное.

— Он тебя трогал.

То, как он это говорит — тихо, сдержанно, все еще сердито, — посылает по моей спине дрожь, совсем не из-за холода.

— У меня есть свои способы с таким справляться, — говорю я.

— Правда?

— Я собиралась вылить ему напиток на рубашку, — объясняю я. — Случайно, конечно.

— Конечно, — повторяет он, и на его губах появляется тень улыбки.

Он внимательно изучает мое лицо, словно проверяет, нет ли у меня травм, признаков испуга.

Понимание того, что со мной все в порядке, явно его успокаивает. Плечи немного опускаются. Челюсть расслабляется.

— Но твой способ мне тоже нравится, — добавляю я и тянусь убрать прядь волос с его глаз.

Каждая мышца в его теле будто замирает.

Воздух между нами меняется. Словно начинает тихо звенеть.

— Что ты ему сказал? — тихо спрашиваю я.

Он колеблется. Челюсть напрягается, будто он решает, говорить ли. Потом его глаза встречаются с моими. В них есть что-то темное и защитное, от чего у меня внутри все переворачивается.

— Я сказал, что если он еще раз к тебе прикоснется, я сломаю ему пальцы один за другим.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты не мог.

— Мог, — отвечает он без тени извинения. — И я говорил серьезно.

Та уверенность в его голосе вспыхивает во мне горячей волной.

— Что ж… — я сглатываю. — Он тебе поверил.

— И правильно, — Люк не отводит от меня взгляда. — И должен был.

Мы еще секунду стоим на холоде, и этот миг между нами растягивается.

Потом я вспоминаю, что на нас все еще смотрят.

Я оглядываюсь. Многие парни смотрят на Люка с уважением или настороженностью, словно только что поняли, как сильно его недооценивали. Примерно половина девушек смотрит на него с обожанием, перешептываясь за ладонями. Другая половина бросает на меня убийственные взгляды.

Отлично.

Я убираю руку.

— Представление окончено, — объявляю я, заставляя голос снова звучать по-официантски. — И счет Кевина все еще открыт, так что он угощает всех!

По бару прокатывается радостный крик, и напряжение тут же рассеивается. Люди начинают возвращаться внутрь, уже споря о том, что именно видели, приукрашивая детали, превращая Люка то в героя, то в безумца — смотря кто рассказывает.

Но Люк не двигается. Он все еще смотрит на меня так пристально, что несмотря на мороз мне становится жарко.

— Спасибо, — тихо говорю я, только для него.

Он отвечает всего одной фразой:

— Моя работа — защищать тебя.

И почему-то я ему верю.

Мы с Люком, как обычно, закрываем бар, когда я замечаю кое-что странное.

По его руке тонкой струйкой течет кровь.

— Люк! — ахаю я. — У тебя кровь.

Он смотрит вниз и пожимает плечами.

— Ерунда, — говорит он, беря салфетку и промакивая рану. — Просто задел петлю двери, когда уворачивался от этого человеческого холодильника.

— Будет чудо, если ты не подхватишь столбняк, — ворчу я. — Сядь и дай мне нормально обработать рану.

Он смотрит на меня терпеливо, но послушно садится. Я бегу в кладовую за аптечкой, мою руки в ванной и придвигаю стул рядом с ним.

Когда я закатываю ему рукав, открывается довольно неприятная царапина. Не настолько глубокая, чтобы зашивать, но выглядит болезненно.

— Почему ты ничего не сказал? — спрашиваю я.

— Честно? Я даже не почувствовал.

Я закатываю глаза.

— Мужчины.

— Судя по выражению твоих глаз, мне предстоит многое загладить — от имени всего мужского рода.

— Некоторых представителей мужского рода я люблю. Я люблю своего отца. Я люблю Бастера.

Он даже не морщится, когда я дезинфицирую рану. Его взгляд становится глубоким и серьезным, когда он смотрит на меня.

— Кого еще ты любишь, Мэдисон?

— Мою лучшую подругу Эмили. И все. На этом список заканчивается.

— Очень строгий отбор для попадания в этот список.

— Ну да. Кандидаты, мягко говоря, не блистали. — Я вздыхаю. — Слушай, я не ненавижу мужчин. Просто меня много раз ранили и разочаровывали, и я сама в этом виновата. Я всегда придумываю человека у себя в голове. Всегда хочу, чтобы все было больше, чем есть на самом деле.

Я аккуратно наношу медицинский клей на его царапину.

— Но это все в прошлом. Я с этим покончила.

— С тем, чтобы дарить свою любовь мужчинам, которые этого не заслуживают?

— Даже больше. Я вообще больше никому не собираюсь отдавать свою любовь.

Он внимательно смотрит на меня.

— И что это значит? Собираешься уйти в монастырь?

— Звучит не так уж плохо, если честно. Бесплатная медицина. Никаких женатых мужиков, которые пялятся на тебя каждый день. Интересно, в монахини берут, если у тебя есть татуировка?

Его взгляд скользит вниз по моему телу.

— У тебя есть татуировка?

— Угу.

Я приподнимаю верх, показывая тонко вытатуированных бабочек вдоль ребер.