Но в какой-то момент это начало причинять боль — повторять одно и то же желание снова и снова.

Слишком больно ждать, когда оно наконец сбудется.

Поэтому теперь я загадываю на самую яркую звезду другие вещи.

Иногда это вполне реальные желания, иногда — невозможные. Я прошу, чтобы у папы перестала болеть спина. Чтобы мой пес Бастер стал первой собакой в мире, которая проживет сто лет. Чтобы у меня было больше дней с кистями и красками. Чтобы кто-то любил меня не только в лучшие моменты, но и тогда, когда мне хуже всего.

Как я и сказала — желания реальные и невозможные.

Я глубоко вдыхаю ледяной воздух.

Технически уже пятнадцатое февраля. Значит, я пережила День святого Валентина, не совершив ни одной глупости. Для меня это, честно говоря, редкость.

Дверь на задний двор открывается. Бирюзовые глаза выглядывают из-за нее с красивого лица, подсвеченного огнями бара.

— Не против, если я тоже проведу перерыв здесь? — спрашивает Люк.

Я немного отступаю, освобождая ему место у стены. Он становится рядом и прислоняется спиной к кирпичу, выдыхая.

От него пахнет мятной жвачкой. Наверняка и на вкус он такой же.

— Удивительно, что тебе удалось оторваться от всех своих поклонниц, — говорю я. — Каково это — быть свежим мясом?

— Вот что тут происходит? — Он качает головой. — А я думал, это какая-то валентиновская шутка, в которую меня не посвятили.

— Ой, только не надо. Не притворяйся Тарзаном, который впервые оказался среди людей. Ты прекрасно знаешь, как выглядишь.

— Ну-ка, расскажи.

— Как подростковый кумир, играющий ковбоя в популярном телесериале.

В лунном свете его глаза весело блестят.

— Жестко. Зато ты отправила меня в хитовый сериал, а не в провальный.

Ладно. У него есть чувство юмора. Совершенно нормально, что это делает его еще привлекательнее. И совершенно нормально, что из-за этого он мне нравится чуть больше.

Это вовсе не значит, что я собираюсь что-то с этим делать.

Носок его ковбойского сапога лениво скребет припорошенную снегом землю.

— Я заметил, ты никому не отдала свои сердечки, — говорит он.

Он настолько внимательно за мной наблюдал?

— Я больше не раздаю свои сердечки направо и налево, — отвечаю я. — Если мужчина хочет их получить, ему придется заслужить.

Краем глаза я чувствую, как он изучает меня.

— И как же мужчина может это сделать? — спрашивает он.

— Приложить усилия. Не спешить. Говорить то, что действительно имеет в виду, и иметь в виду то, что говорит. И подтверждать слова поступками.

— Звучит вполне разумно.

— Казалось бы. Но, похоже, это примерно так же сложно, как поймать лассо луну.

Черт. Я не хочу звучать озлобленно. Где-то по дороге я из безнадежного романтика превратилась в циника, и мне это совсем не нравится.

— В общем, — говорю я, — надеюсь, тебе понравится тот торт из красного бархата. Скорее всего, он достанется тебе.

Возвращаясь в бар, я не жду его ответа.

Пока я закрываю бар после смены, ко мне подходит Люк.

— У тебя там есть еще тряпка и бутылка с распылителем? — спрашивает он.

Я стону, заранее готовясь к очередной мерзкой уборке.

— Ох. Что там, блевотина или кровь?

Он моргает.

— Ни то ни другое. Просто хочу протереть столы.

Я смотрю на него прищурившись.

— Ты раньше вообще работал вышибалой?

Он трет шею сзади.

— Нет.

— Да уж, я так и поняла. Потому что протирать столы в твои обязанности не входит. Хотя, с другой стороны, превращать драку за территорию в счастливое свидание на троих — тоже. Но ты как-то справился. Отличные дипломатические навыки.

Он пожимает плечами.

— Капля умения разрядить обстановку стоит килограмма силы.

Разрядить обстановку. Ну и словечки. Что, черт возьми, такой парень вообще делает вышибалой в захудалом баре?

— Этому тебя в ООН научили? — спрашиваю я, протирая стойку.

— Сам где-то по жизни дошел, — отвечает он и мягко забирает у меня тряпку и бутылку. — Я сам.

Я качаю головой.

— Ты никогда не работал в таком месте, да?

Подтекст простой: вот же наивный. Здесь люди делают только свою работу. И сваливают сразу, как только заканчивают.

— Не работал, — говорит он. — Но я всю жизнь работаю. И знаю: когда рук много, дело идет легче.

Я позволяю ему помочь.

Он прав. С ним уборка идет вдвое быстрее. Он работает тщательно, ловко и не задает дурацких вопросов.

Вообще никаких вопросов не задает.

Это молчание кажется странным, густым, натянутым, и у меня так и чешется сказать хоть что-нибудь, лишь бы его заполнить.

Обычно я та еще болтушка. Дай мне пустоту в разговоре, и я с радостью забью ее своей трескотней. Или начну задавать бесконечные любопытные вопросы. Мне нравится узнавать людей. Я не против, когда незнакомец вдруг вываливает мне душу. И обычную светскую болтовню я тоже люблю. Это такая же часть моей работы, как разливать напитки.

Но с ним у меня ощущение, что чем больше я о нем узнаю, тем сильнее он может мне понравиться. А меньше всего на свете мне нужна влюбленность в коллегу.

Я совершила немало ошибок в любви, но хотя бы не путаю работу с личной жизнью.

Через пятнадцать минут столы сияют. Полы подметены. Пыль везде вытерта.

И мне даже пальцем не пришлось пошевелить.

Красавчик — ладно, думаю, теперь я могу звать его Люком, раз уж он хотя бы немного доказал, что достоин называться по имени, а не просто смазливой физиономией, — возвращается ко мне с тряпкой и распылителем.

— Можно я вымою руки в туалете? — спрашивает он.

— По коридору мимо бильярдного стола и налево.

Когда он выходит обратно, рукава у него закатаны, руки чистые, но от них все еще слабо пахнет мылом и лимонным маслом для полировки дерева.

Я протягиваю ему розовую коробку с тортом.

— Поздравляю. Ты победитель валентиновского конкурса на популярность.

Он берет коробку и несколько секунд смотрит на нее.

— Я вообще-то проголодался. Хочешь разделить?

Вопрос настолько застает меня врасплох, что я выпаливаю:

— Конечно.

И только потом понимаю, что стоило бы сначала подумать.

Пока Люк снимает два стула, которые поставил на столы, когда мыл и подметал пол, я достаю из контейнера две вилки. Я сажусь и открываю коробку с тортом, а он подходит к музыкальному автомату и опускает монету. Через мгновение из колонок льется «Neon Moon» Brooks & Dunn.

— Обожаю эту песню, — говорю я, когда он возвращается.

— Я так и подумал. — Он указывает на неоновую луну за барной стойкой. — Это ведь ты ее повесила?

Черт. Какой же он наблюдательный. Для мужчины это почти исчезающе редкое качество.

— Подходящая штука, — отвечаю я. — Если вспомнить слова песни.

Когда он садится, я протягиваю ему вилку. Наши пальцы касаются друг друга, и по мне пробегает странный легкий разряд.

Он отрезает кусочек торта и поддевает его вилкой. Но вместо того чтобы отправить его себе в рот, протягивает мне.

— Дамы вперед.

Наши пальцы снова соприкасаются. И снова этот маленький электрический всплеск.

Когда я смыкаю губы вокруг кусочка торта, его взгляд на миг опускается к моему рту.

Шоколад и крем взрываются на языке сладостью. У меня сами собой закрываются глаза.

— Боже, как вкусно, — говорю я, проглотив.

Мне кажется, или зрачки у него стали куда шире, чем секунду назад?

Он резко отводит взгляд и берет свой кусок торта. Задумчиво кивает. Прожевав, говорит:

— Я не любитель сладкого, но ты права. Это чертовски вкусно.

— Не любитель сладкого? — недоверчиво повторяю я. — Значит, тебе просто еще не попадалось правильное сладкое.

В уголке его рта появляется почти улыбка.

— Возможно, и так.

— Если ты не любишь сладкое, — спрашиваю я, — что ты собирался делать с этим тортом? Только не говори, что хотел выбросить его в мусор. Это было бы преступлением против сахара.