Но я не могу говорить. Не могу объяснить, что плачу потому, что все только что изменилось. Потому что есть ребенок. Потому что Люк станет отцом, а я — матерью, и черт возьми, как это вообще возможно?

— Малышка, — говорит он, беря мое лицо в ладони. Его большие пальцы стирают слезы, которые никак не прекращаются. — Поговори со мной. Что ты чувствуешь?

Я смотрю на него сквозь расплывшийся взгляд, и выражение его лица — изумление, нежность и, может быть, немного его собственного страха — заставляет меня плакать еще сильнее.

— Я беременна, — наконец выдыхаю я.

Он мягко спрашивает:

— Это слезы радости или слезы страха?

— И те и другие! — всхлипываю я.

И тогда я целую его, потому что каким-то образом знаю — это поможет.

И помогает.

Сердце бьется медленнее. Дрожь постепенно проходит.

Когда мы отрываемся друг от друга, он выдыхает и притягивает меня ближе.

— Пожалуйста, поговори со мной. Ты начинаешь паниковать, и я уже сам начинаю нервничать.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Хорошо. Похоже, это первая проба того гормонального аттракциона, который меня ждет. Потому что… ничего себе.

Я снова глубоко вдыхаю.

— Люк, я стану мамой. А я понятия не имею, как быть мамой. Я даже свою мать не знала. Мне двадцать три, я работаю в чертовом байкерском баре, и я вообще не понимаю, как справлюсь.

Теперь слова вырываются быстрее, паника поднимается в груди.

— А если я все испорчу? Если не буду знать, что делать, когда ребенок заплачет? Если не смогу понять, как…

— Мэдисон.

Он берет мое лицо обеими руками, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Дыши со мной.

Я пытаюсь подстроиться под его медленное, ровное дыхание, но грудь будто сжимает обруч.

— Мы справимся, — мягко говорит он. — Потому что у нас будет ребенок. Я знаю, что вся тяжелая работа ближайшие девять месяцев ляжет на тебя. Но я сделаю все, что смогу, чтобы тебе было легче. Я сделаю для тебя все.

Он кладет ладонь мне на живот.

— Для вас обеих.

Как же мне так невероятно повезло?

Я нервно смеюсь, и смех наполовину превращается в всхлип.

— Ты сейчас так говоришь. А что, если мне среди ночи вдруг захочется соленых огурцов и мороженого?

Он целует слезу на моей щеке. Его губы мягкие, почти невесомые.

— Значит, я поеду за ними и привезу.

— А если я превращусь в злобного гормонального монстра? — мой голос дрожит.

Он целует другую щеку.

— Тем лучше. Ты очаровательна даже тогда, когда злишься.

— Люк, я серьезно.

Я сжимаю его рубашку.

— А если я не справлюсь? Если окажусь ужасной матерью?

Он чуть отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Одна его рука все еще лежит у меня на животе, другой он заправляет мне волосы за ухо.

— Знаешь, что я думаю?

Я качаю головой, не доверяя голосу.

— Я думаю, ты уже переживаешь о том, как сделать для этого ребенка все правильно. А значит, ты будешь отличной мамой.

Его улыбка теплая и уверенная.

— И да, ни один из нас толком не знает, что делает. Но мы во всем разберемся вместе. Ночные кормления? Будем дежурить по очереди. Грязные подгузники? Я вырос на ранчо, дорогая. Меня таким не напугаешь. Врачи, курсы для будущих родителей — все это. Я буду рядом.

— Обещаешь?

Это звучит тихо и уязвимо, а я обычно терпеть не могу такой тон.

— Обещаю. Ты не одна. И больше никогда не будешь одна.

Я киваю. Мои руки разжимаются на его рубашке и обвивают его шею.

— Хорошо.

— Правда хорошо?

Он ищет мой взгляд.

— Правда.

Я выдавливаю сквозь слезы улыбку.

— Но имей в виду, от соленых огурцов в два часа ночи ты не отвертишься.

Его смех гулко отзывается в груди, и он притягивает меня ближе, обнимая обеими руками.

— Я и не рассчитывал.

Я прячу лицо у него на шее, вдыхая его запах — тот самый, который уже становится для меня запахом дома.

— Это правда, — шепчу я в его кожу, будто если сказать это вслух, станет легче поверить. — Во мне действительно есть ребенок.

— В тебе действительно есть ребенок, — повторяет он тихо, и в его голосе звучит изумление. Его ладонь чуть сильнее прижимается к моему животу, словно он пытается почувствовать ту крошечную жизнь, которую мы создали. — Наш ребенок.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него. Выражение его лица — восторг, радость и немного страха — сжимает мне сердце.

— Теперь ты наконец испугался?

— До смерти, — признается он с кривой улыбкой. — Но это хороший страх. Самый лучший.

Его большой палец касается моей скулы.

— А ты?

— Очень боюсь.

Мой голос срывается.

— Но еще… я рада. Это странно?

— Совсем нет.

Он целует меня — мягко и долго.

— У нас будет ребенок. Мы имеем право бояться, радоваться и сходить с ума одновременно.

— Когда мы скажем людям? Твоя семья наверняка… о боже, твоя семья.

Мои глаза расширяются.

— Твои родители наверняка будут что-то думать о том, что мы не женаты и…

Он приподнимает мой подбородок.

— По одному шагу за раз. Сейчас есть только мы. Остальное решим потом.

— Только мы, — повторяю я, позволяя этим словам укутать меня, как теплое одеяло.

— Только мы и наш малыш.

Его ладонь шире ложится на мой живот, и я пытаюсь представить, как это будет выглядеть — и чувствоваться — когда тот крошечный человек внутри меня, размером сейчас с маковое зернышко, станет размером с арбуз.

— Не могу поверить, что это происходит.

— Придется поверить. Потому что примерно через восемь месяцев ты будешь держать нашего ребенка на руках. А я буду рядом.

Я обвиваю руками его шею и крепко прижимаюсь к нему. Он обнимает меня так же крепко, одной рукой все еще оберегающе прикрывая место, где растет наш ребенок.

И впервые в жизни я понимаю: «жили долго и счастливо» — это не просто сказка.

Год и восемь месяцев спустя…

Теплое солнце Монтаны греет мне плечи, пока я стою на заднем крыльце главного дома на ранчо, где живут родители Люка.

На лужайке творится едва сдерживаемый хаос. Дети наших друзей носятся по бескрайнему газону. Красные и розовые шары покачиваются на ветру, привязанные к столбам забора и стульям.

Растяжка между двумя деревьями гласит: «С первым днем рождения, Валентайн!» — блестящими буквами.

— Твоя дочь, — говорит Люк, подходя сзади и обнимая меня за талию, — только что поняла, что тортом можно кидаться.

Я оборачиваюсь к столам для пикника. И правда, Валентайн, устроившаяся в высоком стульчике, с растрепавшимися темными кудряшками, выбившимися из бантика, который я так старательно завязала ей утром, сжимает в кулачке кусок красного бархата и с восторгом швыряет его во всех, кто оказывается в пределах досягаемости.

— О нет. Торт.

— Тот самый красивый, дорогой торт в форме сердца из твоей любимой кондитерской, — подтверждает Люк и целует меня в висок. — Но меткость у нее отличная. Попала Бастеру прямо в голову.

Я смотрю, как Бастер уплетает торт, упавший в траву. Валентайн восторженно визжит и хлопает ладошками, перемазанными глазурью.

— Это в нее от тебя, — говорит он.

Я откидываюсь на грудь мужа. И даже спустя столько месяцев это слово все еще заставляет меня замирать от счастья. Муж.

— Меткость или хаос?

— И то и другое, миссис Бреннан.

Миссис Бреннан. Еще одно обращение, к которому я до сих пор привыкаю. Мы поженились в здании суда через две недели после того, как увидели положительные тесты. С нами были только мой папа, родители Люка, Эмили и ее муж Гарретт.

Все прошло быстро и просто, потому что Люк сказал, что не станет ждать ни одного лишнего дня, чтобы сделать меня своей женой, а я была слишком ошеломлена счастьем, чтобы спорить.

Настоящий праздник случился позже, уже после рождения Валентайн. Мы устроили маленькую церемонию на закате прямо здесь, на ранчо, и пока наша дочь мирно спала на руках у моего отца, мы с Люком снова произнесли клятвы, которые дали друг другу в суде.