На миг я замираю в полном шоке. У меня хватает сил только выдохнуть:

— Что?

— Ты вчера так быстро убежала, что я не успел тебе сказать.

У меня все обрывается внутри.

— Ты серьезно?

Он кивает.

— Слушай, я здоров.

— Я тоже, — вставляю я.

Его сине-зеленые, как тропическое море, глаза не отрываются от моих.

— Ты чем-нибудь предохраняешься?

Я качаю головой.

— Я больше не могла терпеть побочки от таблеток. Пару месяцев назад перестала их пить. Но презервативы же считаются надежными.

Только вот вчерашний презерватив порвался.

И теперь Люк смотрит на меня так, что по его лицу ничего не понять, а у меня подкашиваются ноги.

Я прислоняюсь к забору и пытаюсь отдышаться, чтобы прошла эта дурнота.

И вдруг Люк снова притягивает меня к себе. Его теплая ладонь ложится мне на спину и мягко гладит кругами.

— Эй, все хорошо. Все будет хорошо.

— Может и нет. — Я смотрю на него в ужасе. — Это моя вина. Наверное, тот презерватив был старый, и я должна была…

— Ты ни в чем не виновата, — твердо говорит он. — Прошлой ночью нас было двое. Мы оба в этом участвовали. А с презервативами… такое случается. Черт, я рвал упаковку как безумный. Может, сам его и повредил.

Его разумные слова и спокойный голос понемногу оттаскивают меня от края паники.

Пока я не вспоминаю, в какой ситуации мы теперь оказались на самом деле.

— Люк, — говорю я. — Я прямо сейчас могу быть беременна.

Эти слова ощущаются… как удар, после которого мир раскалывается надвое.

— Теперь ты понимаешь, почему я хотел поговорить об этом лично, — говорит он.

Ветер швыряет мне волосы в лицо, и он бережно убирает прядь мне за ухо.

— Когда ты сможешь узнать наверняка?

— Месячные должны начаться через две недели. Тогда и смогу сделать тест.

— Хорошо.

Он берет мои руки в свои и слегка сжимает.

— Две недели неизвестности. Мы справимся.

То, как он говорит «мы», отзывается где-то низко в животе.

Я тяжело сглатываю.

— Есть… и другие варианты. Таблетка наутро.

По его лицу ничего не прочесть. Ни облегчения от того, что я как будто даю ему выход, которого я бы ожидала. Ни ужаса от мысли, что он мог сделать мне ребенка.

Он до странного невозмутим, и я сразу понимаю: внутри он изо всех сил держит что-то большое.

Вопрос в том, что именно.

И еще больший вопрос — что чувствую я сама.

Я прямо сейчас могу быть беременна.

И хотя я должна бы прийти в ужас, и, может быть, часть меня и правда в ужасе, под этим есть другое чувство.

Глубокий, почти сладкий трепет от одной этой мысли.

— Чего ты хочешь, Мэдисон? — спрашивает он.

— Я… я не знаю.

Но едва слова слетают с губ, я понимаю: это неправда. Что-то в них фальшивое, и я пока не готова посмотреть правде в лицо, к которой мои инстинкты уже пришли. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, куда мне страшно заглядывать слишком пристально, я, кажется, уже знаю ответ.

— А как ты думаешь, что нам делать? — вместо этого спрашиваю я.

— Я не против подождать и посмотреть, что будет.

Его большой палец медленно выводит круги по тыльной стороне моей ладони, удерживая меня на плаву.

Я поднимаю на него взгляд, и сердце у меня колотится.

— Если мы подождем, и окажется, что я беременна, тогда…

Я не могу договорить. Будущее вдруг становится слишком огромным, слишком настоящим, разветвляясь на тысячу дорог, о которых я даже не позволяла себе думать.

— Тогда начнем строить планы.

Его голос ровный, уверенный.

— И по-настоящему радоваться.

— Ты… ты бы радовался ребенку?

Вопрос вырывается тихо, почти недоверчиво. Потому что мужчины так не реагируют. По крайней мере, в моем опыте. Когда доходит до обязательств, они паникуют. Исчезают. Очень быстро дают понять, что серьезность в их планы не входила. Как и ты сама.

Люк подносит мою руку, которую все еще держит, к губам и целует костяшки пальцев.

— Ну да, радовался бы. А ты нет?

— Да, — шепчу я, и правда выскальзывает сама собой, прежде чем я успеваю ее обдумать, прежде чем успеваю заслониться язвительностью, шуткой или любым другим щитом, к которому обычно прибегаю. — Но это еще и страшно. У тебя и так в жизни сейчас всего слишком много, момент совсем не идеальный, и я вообще ничего об этом не знаю.

— Эй.

Свободной рукой он обхватывает мое лицо, и его большой палец стирает слезу, которую я даже не заметила.

— Посмотри на меня.

Я смотрю, хотя это чувство такое, будто я показываю ему что-то слишком оголенное, слишком живое.

— Мы разберемся вместе, — говорит он, и его глаза такие ясные, такие уверенные, будто ни в чем в жизни он не был так уверен. — Это ты и я. Мы справимся.

Мне никто никогда такого не говорил.

— О, — только и выговариваю я, и голос ломается на этом одном звуке.

Теперь слезы снова застилают мне глаза, и мне даже не стыдно.

— Я не… я даже не знаю, что сказать.

— Тебе не нужно ничего говорить.

Он притягивает меня к своей груди, обнимая так, будто может заслонить от любого страха, от любого сомнения. Его сердце бьется ровно у меня под ухом.

— Просто позволь мне побыть рядом. Позволь быть рядом ради тебя. Мне больше ничего не нужно.

Будь на его месте кто угодно другой, скажи он мне сейчас эти слова, я бы, наверное, оцепенела от страха. Я бы сомневалась, правда ли это.

Но напротив меня стоит Люк, и это меняет все.

Мы знакомы совсем недолго, напоминаю я себе. Да и знаем друг друга не так уж хорошо.

Мне страшно довериться ему до конца. Поверить, что человек, который кажется таким хорошим, и правда может быть настоящим.

— Мэдисон, — говорит он, мягко приподнимая мой подбородок, чтобы я снова посмотрела ему в глаза. — Скажи, о чем ты думаешь.

— Думаю, слишком многое нужно переварить.

— Я знаю.

Он наклоняется и снова целует меня. На этот раз нежно. Успокаивающе.

— У меня есть идея. Давай я покажу тебе все вокруг, а ты просто дашь себе время это переварить. Тебе не нужно принимать никаких решений прямо сейчас. Просто побудь со мной еще немного. Подыши свежим воздухом, побудь на солнце. И все станет яснее.

От его бархатного голоса, от его прикосновений и от того, как он на меня смотрит, сердце у меня начинает биться ровнее. Будто меня только что оглушило, но паники уже нет.

Я не чувствую себя одинокой.

Мне не страшно.

Не так, как мне было страшно почти всю жизнь, — когда кажется, что под тобой нет никакой страховки. Что если я сорвусь, меня никто не подхватит.

Люк бы меня подхватил, думаю я.

Меня и, может быть, совсем крошечного человечка, который сейчас уже живет внутри меня.

Следующие несколько часов Люк показывает мне земли своей семьи. Вдали поднимаются горы Монтаны, их вершины все еще припорошены снегом, хотя здесь, в долине, теплый ветреный день.

Склоняющееся к вечеру солнце заливает все золотым светом — от раскинувшихся пастбищ до далеких стад скота. Даже сосновые леса на склонах холмов будто присыпаны золотой пылью. От этой дикой красоты, тянущейся до самого горизонта, захватывает дух.

И Люк ведет меня все глубже в нее — в это убежище, в это королевство, которое принадлежит его семье.

Растить здесь ребенка — такое даже в самых смелых мечтах мне не приходило в голову.

— У тебя невероятное ранчо, — говорю я ему. — И совсем не такое, каким я его представляла.

— А каким ты его представляла?

— Ты говорил, что у вас были тяжелые времена, вот я и представляла… ну, тяжелые времена. А пока что все выглядит как с открытки.