Для всех, кто хоть раз проводил

День святого Валентина в одиночестве.

Я вас вижу. Я с вами.

Книжный парень

никогда вас не подведет.

В День святого Валентина плохо работать в захудалом баре.

Все влюбленные парочки либо сидят в дорогих ресторанах, либо едят домашний ужин в уютном семейном кругу. А одинокие идут в свой местный бар по двум основным причинам: либо утопить тоску на дне стакана, либо влить в себя немного жидкой храбрости и попытаться с кем-нибудь переспать.

В любом случае ночь выходит та еще, если именно ты разливаешь выпивку.

И я никого не осуждаю. Ни тех, ни других. Видит бог, в прошлые Дни святого Валентина я успела побывать по обе стороны.

Да, я заливала слезами бокалы из-за бесчисленных паршивых бывших.

Да, я просыпалась пятнадцатого февраля в чужой постели после лишних стопок текилы, когда накануне искала любовь, а соглашалась на случайную связь, в которой можно было хотя бы сделать вид, будто чьи-то прикосновения значат заботу.

— Мэдди, девочка, а почему ты сегодня не с каким-нибудь славным молодым человеком?

Я поднимаю взгляд на Сильвию. Она здесь из старожилов, в «Бешеном Псе». Это байкерский бар моего отца и, по сути, мой второй дом. В детстве я торчала у папы в кабинете, потом, когда подросла, бралась за мелкие поручения. Потом стала официанткой. Теперь вот стою за стойкой.

Вот это, конечно, взлет.

Я не из тех модных миксологов, что работают в шикарных отелях в центре. Самое изысканное, что я обычно смешиваю, — это виски с колой.

Сегодня никто даже колу не просит.

Я наливаю Сильвии еще стопку виски и пускаю ее по стойке.

— С мужчинами покончено, — говорю я ей.

Ее седые брови взлетают вверх.

— В твоем-то возрасте? Нет, милая. Пока есть шанс, надо брать свое.

— В том и беда, — отвечаю я. — Брать там уже нечего. Сейчас тебе достается эмоционально недоступный великовозрастный ребенок, который думает, будто пятнадцать минут долбежки — это прямой билет в райский оргазм.

Она вздыхает.

— Похоже, мужчины не меняются.

Я наливаю себе стопку «Джека».

— И не говори.

— Но хотя бы на красивых приятно смотреть, пока они этим занимаются, — замечает она.

Я чокаюсь с ней своей стопкой.

— За это выпью.

Пока я пью, мысленно поднимаю отдельный тост.

За то, что я стала старше и мудрее. За то, что в День святого Валентина зарабатываю честные деньги, а не трачу время и силы на какого-нибудь неудачника, который только и умеет высасывать их из меня.

И как же хорошо, что теперь я старше и мудрее. Как же хорошо, что я навсегда завязала с мужчинами.

Потому что, когда дверь распахивается и внутрь входит самый красивый голубоглазый дьявол из всех, что я видела, у меня внутри все делает маленькое сальто. То самое, опасное: о черт, я бы от него хоть сейчас родила. Именно оно уже не раз втягивало меня в неприятности.

К счастью, пока еще не в те самые неприятности, где появляются дети. Спасибо презервативам.

Но теперь я старше и мудрее, так что делаю вид, будто ничего не произошло. Опускаю взгляд обратно на лаймы, которые режу, словно почти не замечаю его, словно это не самый горячий мужчина в моей жизни.

В конце концов, сегодня День святого Валентина. Может, он пришел сюда на встречу с девушкой.

Или с парнем.

Да черт, с моей-то удачей он наверняка пришел к своей полиаморной недо-непонятно-кому, и меня еще попросят присоединиться на одну ночь для остроты ощущений.

Неужели так уж ужасно, что я не хочу быть ничьей приправой? Что я хочу быть и закуской, и основным блюдом, и десертом сразу?

Черт, кстати. Я же пропустила обед. Желудок урчит, когда до меня доносится запах барбекю из кухни. Только бы Билли оставил мне ребрышек на ужин для персонала.

Такие формы сами себя не делают.

Когда я снова бросаю взгляд на незнакомца, у меня в животе все переворачивается еще раз.

Наши глаза встречаются.

Он не улыбается. Не ухмыляется. Не вскидывает бровь с флиртом.

Нет. Он отводит взгляд.

И если мне не показалось — а мне вполне могло показаться в этом розовом мерцании гирлянд, которые я развесила в честь Дня святого Валентина, — то высокие скулы красавчика вдруг заливает румянец.

Так.

А это уже очаровательно.

И вот тут я понимаю, что влипла. Мужчина еще слова не сказал, а у меня уже сердце порхает.

Дурацкий День святого Валентина.

Я возвращаюсь к лаймам. Цитрусовый запах поднимается к лицу вместе с еще более вкусным, глубоким, древесным ароматом.

Это красавчик.

Теперь он сидит прямо напротив меня. Разумеется, он еще и пахнет потрясающе — легким одеколоном, от которого мне тут же хочется уткнуться лицом ему в шею.

Не то чтобы я об этом думаю.

Я быстро вскидываю взгляд — так, небрежно. Только он уже смотрит на меня. И то, как он смотрит — серьезно, почти задумчиво, будто мое лицо ему хочется изучить, — заставляет мою руку замереть на полпути к лайму.

Лицо у него до смешного красивое. Взъерошенные светло-каштановые волосы и именно такая щетина, как надо: ровно столько, чтобы подчеркнуть острый подбородок и еще более острые скулы. А глаза вблизи будто колеблются между зеленым и синим — оттенок, как у морского стекла. Он крепкий, подтянутый до неприличия, и черная футболка обтягивает широкую грудь и вылепленные бицепсы.

И предплечья у него тоже идеальные.

Черт.

Обожаю красивые мужские предплечья.

Я с трудом отрываю от него взгляд. С лаймами пора заканчивать, пока я себе палец не оттяпала, и я подталкиваю к нему через стойку салфетку.

— Сейчас подойду, — говорю я и заставляю себя отвернуться, пока он в ответ просто кивает.

Я достаю новые бутылки виски, чтобы пополнить запас за баром, и заодно пытаюсь прийти в себя.

Я не собираюсь флиртовать с этим типом. Не собираюсь ничего начинать. С мужчинами у меня покончено, и на то есть несколько очень веских причин. И неважно, насколько красивая у этого упаковка, — внутри он, скорее всего, такой же гнилой или пустой, как и все остальные из моего прошлого.

Я стала старше, мудрее и прекрасно умею быть счастливой и одинокой в День святого Валентина.

Когда за спиной раздается недовольный голос отца: «Спасибо, что пришел пораньше», — я не вслушиваюсь. Вообще выключаю разговор за спиной. Отец знает в этом маленьком городке всех. При всей своей суровости он человек связной.

Наверное, потому что когда-то был президентом самого печально известного мотоклуба в Монтане.

Но теперь, как и я, он стал старше, мудрее и давно завязал с той жизнью.

А потом отец громче говорит:

— Мэдди. Познакомься, это Люк, наш новый вышибала. Люк, это моя дочь, Мэдисон.

Сильвия тут же вставляет:

— Хотя все зовут ее Мэдди.

Я даже не прерываю выкладку бутылок. Все вышибалы одинаковые: здоровенные туповатые бывшие байкеры с печальной растительностью на лице и жвачкой из табака за щекой.

А потом я слышу голос.

— Очень рад познакомиться, Мэдисон, — говорит он.

Низкий, мягкий, с бархатистой хрипотцой. Очень хороший голос. До неприличия сексуальный. И то, как он произносит мое полное имя…

Ох.

Я оборачиваюсь.

И черт бы все побрал — это тот самый красавчик, что сидел за стойкой.

Мне и вне работы хватает проблем с красивыми мужчинами, от которых одни неприятности. Последнее, что мне нужно, — это проводить рабочие часы рядом с этим ходячим искушением.

Чем мужчина красивее, тем больше от него бед.