Его взгляд скользит по ним так, будто он их запоминает.

— Почему бабочки? — спрашивает он, и голос у него немного хриплый.

— Это одно из немногих, что я знаю о своей маме. Она любила бабочек. Да, она ушла от меня — от нас, — но мне хочется верить, что какая-то часть ее любила меня. Хотя бы недолго.

Люк все это время смотрел на мой живот, но после моих слов его взгляд резко поднимается к моему лицу.

— Ты говорила, что ее не было рядом. Она тебя оставила?

— Когда мне было три. Сбежала со своим дилером. Я много лет злилась на нее. Потом долго ее жалела. — Я провожу пальцами по краям крыльев бабочек. — А теперь наконец простила. Татуировка — часть этого.

— Она многое потеряла, — говорит Люк, не отводя взгляда.

— Да уж. Здоровье, крышу над головой…

— Тебя, Мэдисон. Она потеряла тебя.

У меня сжимается горло.

— Ну… — Я опускаю футболку обратно. — В любом случае, если монахини меня не примут из-за татуировок, ругани и всего остального — что ж. Но как бы там ни было, мое сердце закрыто. Бизнес закрыт.

Люк, как и обещал, подвозит меня домой. Он умеет держать слово. Никаких исчезновений в последнюю минуту, никаких оправданий и пустых обещаний.

Если он говорит, что что-то сделает, значит так и будет.

Вот уж действительно редкость.

Когда он останавливается у моего дома, я поворачиваюсь к нему.

— Спасибо, что подвез. И что заехал за материалами в строительный магазин. Боже, кажется, будто это было сто лет назад, после такой ночи.

— Не говори, — его пальцы сильнее сжимают руль.

Теперь он странно напряжен, и это сразу настораживает и меня.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Что не так?

Повисает долгая пауза.

И наконец он говорит:

— Ненавижу это.

Во мне снова взвывают тревожные сигналы.

— Ненавидишь что?

— То, что эти парни считают, будто имеют право к тебе прикасаться. Что могут трогать тебя руками.

Его глаза в полумраке — темные, сосредоточенные — встречаются с моими.

— Я хотел отрубить ему руку за то, что он тебя тронул.

От его слов меня почему-то охватывает странный восторг.

От этого яростного, собственнического взгляда.

Будто по венам пробегает электричество, и мне некуда его выплеснуть. Поэтому я пытаюсь разрядить напряжение шуткой.

— Это была бы ужасная уборка. Так что спасибо, что сдержался.

— Я знаю, что ты умеешь постоять за себя, — говорит он все так же серьезно, не позволяя моей глупой шутке все сгладить. — Но мне ненавистно, что тебе вообще приходится это делать. Я хотел бы защитить тебя от всего этого.

Что-то болезненно сжимается у меня в груди.

— Ты и защитил, Люк. Ты ему здорово врезал.

— Уже после того, как это случилось. А я хочу сделать так, чтобы тебе никогда больше не приходилось с этим сталкиваться.

Я так растрогана, что даже не знаю, что ответить.

Наконец выдавливаю:

— Ты не сможешь. Если они позволяют себе это прямо у моего отца под носом, они будут делать это всегда. Ничего в моем мире не изменится.

Он кладет ладонь поверх моей.

— Я в это не верю. И когда ты сама поверишь, что можешь изменить свой мир, у тебя получится.

Слова у меня заканчиваются, поэтому я решаю, что объятие подойдет лучше.

Я отстегиваю ремень безопасности и придвигаюсь к нему. Совсем близко, прижимаясь боком к его боку. Кладу голову ему на плечо, и он тут же чуть меняет позу, чтобы мне было удобнее, обнимая меня рукой.

Будто он всегда знает, что мне нужно. Даже раньше меня самой.

— Ты ужасно раздражаешь, — вздыхаю я с шутливым укором. — Из какой книги по саморазвитию ты вычитал эту мудрость?

— Просто одна из вещей, которые я понял сам по дороге, — его большой палец мягко скользит вверх и вниз по моему плечу, и от каждого прикосновения через тонкую ткань рубашки разливается тепло.

Я выдыхаю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— У тебя на все есть ответы, да?

Пауза.

— Я бы так не сказал.

— Правда? И что же поставило тебя в тупик?

Его рука замирает на моем плече.

— Ты.

Я поднимаю на него глаза, и дыхание словно исчезает из легких.

Теперь наши лица очень близко. Так близко, что я различаю светло-зеленые искры в его глазах и вижу, как расширились его зрачки. Близко настолько, что чувствую тепло его кожи. И улавливаю его запах — сандаловое дерево.

— Что именно ты во мне не понял? — вопрос выходит почти шепотом.

Его взгляд опускается на мои губы и задерживается там, словно прикосновение. Когда он снова смотрит мне в глаза, в них уже что-то изменилось. Что-то темное, жадное. Почти отчаянное.

Его рука скользит с моего плеча к моей щеке, ладонь обхватывает челюсть, а большой палец проводит по скуле с сокрушительной нежностью. Кожа горит там, где он касается меня.

Его губы теперь так близко, что я чувствую слова прямо на своих губах, когда он говорит:

— Как сделать тебя моей.

Он сокращает расстояние между нами и целует меня.

Его губы теплые и мягкие — именно такие, какими я их представляла. Но под этой нежностью скрывается сила, от которой я теряюсь, и сердце начинает бешено колотиться.

Я даже не успеваю ответить на поцелуй. Просто замираю, ошеломленная и бездыханная. Губы покалывает, тело гудит от электричества.

Когда он наконец отстраняется, это происходит медленно. Нехотя. Будто он борется со всеми своими инстинктами, чтобы не прижаться ко мне снова.

Теперь он всматривается в мое лицо, словно боится, что все понял неправильно.

Но я не даю ему времени сомневаться.

В следующее мгновение я притягиваю его лицо обратно к себе и целую в ответ.

На этот раз все разгоняется мгновенно. Его язык касается моего — сначала осторожно, потом все настойчивее. Его губы теплые, требовательные, мягко заставляют мои раскрыться шире. Я буквально таю в этом поцелуе, в нем самом, чувствуя вкус тепла и напряжения, которое так долго тлело между нами.

Его пальцы запутываются в моих волосах, слегка потягивая. Другой рукой он все еще держит мою ладонь, наши пальцы крепко переплетены, словно он не хочет отпускать.

Я перекидываю ногу через его бедра, садясь на него верхом.

Он резко втягивает воздух, когда наши тела прижимаются друг к другу.

— Мэдисон, — говорит он.

Мне нравится, как в его голосе звучит мое имя. Оно становится особенным.

Никто больше не произносит его так. Никто не смотрит на меня так, как он.

Будто я особенная.

Я сильнее сжимаю бедра вокруг его бедер, устраиваясь на нем. Его руки скользят вниз по моим бокам, большие пальцы задевают нижнюю линию груди, проводят по чувствительным ребрам и останавливаются на моей талии.

Пока мы целуемся, я подаю бедра вперед. Сквозь джинсы я чувствую твердый выступ его члена — горячий, прижатый именно там, где он мне нужен больше всего.

Мои пальцы торопливо возятся с пуговицей его джинсов. Нетерпение нарастает. Я расстегиваю ее и тяну вниз молнию. Он резко втягивает воздух, когда я просовываю руку в его боксеры и обхватываю пальцами его член.

Когда я начинаю его гладить, он дергается, бедра чуть подаются вперед в мою ладонь. Его жар поражает меня. Он уже такой твердый.

— Похоже, у тебя действительно серьезный калибр, — шепчу я ему на ухо, сжимая пальцы. — От тебя так и веет спокойной уверенностью человека с большим членом.

Хриплый смешок касается моей кожи.

— Поверю тебе на слово.

И в следующую секунду его губы снова накрывают мои. Его руки повсюду — скользят вверх по моим бокам, сжимают грудь. Большие пальцы кружат по соскам сквозь тонкую ткань, надавливая, пока я беспомощно не выгибаюсь к нему.

Одна рука спускается вниз по моему телу. Под джинсы. Под трусики. Когда его пальцы проводят по моему клитору, я ахаю ему в губы.