Он кладет деньги в папку. Слишком много, замечаю я. Очень щедрые чаевые.

Когда мы идем обратно к моему джипу, я тыкаю пальцем в его крепкий бицепс. Хлопковая футболка натягивается на мышцах.

— У тебя слишком много мозгов, чтобы стоять вышибалой в захудалом баре, — говорю я. — Разве нельзя было устроиться на оплачиваемую стажировку?

— На оплачиваемой стажировке не поставишь себе удобный график.

— Но ты и так проводишь кучу часов в «Бешеном псе». А теперь еще и перерабатываешь, ремонтируя там все подряд? Надеюсь, папа хотя бы платит тебе двойную ставку.

— Мне не нужно платить за такую простую услугу.

Я смотрю на него во все глаза.

— Подожди. Тебе даже за сегодня не заплатят?

Он пожимает плечами.

— Боже мой, Люк. Ты точно не свалился с телеги с репой где-нибудь по дороге? Все, что ты делаешь в «Бешеном псе», — это работа. Тебе нужны деньги. И совершенно нормально получать оплату за труд.

Он смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает знакомый огонек.

— Это проект по любви.

Этот чертовски красивый, накачанный, обаятельный тип в бейсболке, надетой задом наперед.

Он нравится мне куда сильнее, чем следовало бы.

Но вслух я говорю только:

— Забираю назад все, что сказала о том, что у тебя слишком много мозгов для работы вышибалой.

Он просто улыбается своей потрясающей улыбкой.

Да. Похоже, я пропала.

Хотя мы с Люком привыкли выходить на перерыв вместе, сегодня на улице минус двадцать три. Такой холод, что больно дышать.

У меня есть только одно слово для такой погоды: нет.

Иногда два.

Черт. Нет.

Но мне хочется провести время с Люком, поэтому я стою на улице и терплю. Наше дыхание превращается в ледяные облачка в зимнем воздухе. Сегодня под его глазами тени, которых вчера не было.

— Ты выглядишь измученным, — говорю я. — Так выматывает усмирять пьяных местных?

Он сдерживает зевок.

— Одна из наших кобыл ожеребилась около пяти утра.

— Как все прошло?

— В итоге нормально. Жеребенок шел неправильно, вперед копытами. Несколько часов было очень тревожно.

Я прикрываю рот рукой.

— Она в порядке? И малыш?

— Сейчас все хорошо, — говорит он, но в уголках его бирюзовых глаз все еще заметно напряжение.

— Наверное, ты сильно переживал, — тихо говорю я.

— Все закончилось благополучно.

Он всегда такой спокойный, немногословный. Легко забыть, насколько насыщенная у него жизнь за пределами этого места.

Насколько я поняла, у Люка почти нет свободного времени: работа на ранчо, окончание бизнес-школы, да еще и эта работа. Но он никогда не жалуется. Никогда не выговаривается.

По крайней мере, не мне.

Но работа барменом научила меня одному: каждому нужен человек, которому можно излить душу.

Интересно, кто этот человек для Люка. И как заставить себя не ревновать к нему.

Мне хочется, чтобы он открылся мне. Хочется понять, что у него внутри. Люк — живое воплощение пословицы про тихий омут. И мне хочется нырнуть в эту глубину вместе с ним.

К сожалению для меня, во всех смыслах этого слова.

Старше, напоминаю себе. Мудрее.

Я легонько толкаю его бедром.

— Тебе не обязательно всегда быть таким молчаливым и сильным.

— Я думал, тебе так больше нравится, — говорит он, и в его глазах мелькает озорная искра.

— Оказывается, у тебя есть и другие достоинства.

Много. Очень много.

Он приподнимает бровь.

— Например?

Я прищуриваюсь, делая вид, что строга.

— Разве тебе не говорили, что напрашиваться на комплименты невежливо?

— Если комплименты с подвохом — можно, — уголок его губ чуть подрагивает, почти улыбка.

Как-то так выходит, что мы оба поворачиваемся друг к другу, опираясь о стену. Мы всегда оказываемся слишком близко. Достаточно близко, чтобы коснуться. Даже чтобы поцеловаться.

Но мы не переступаем эту черту.

Хотя мне так хочется поцеловать его, что это почти физически тянет меня к нему, словно магнит.

— Люк, — тихо говорю я, наклоняясь ближе.

Когда я произношу его имя, его взгляд опускается на мои губы.

Я привстаю на носки, но в последний момент отклоняюсь в сторону, кладя ладонь ему на плечо, чтобы удержать равновесие.

Я шепчу ему на ухо:

— Ты все равно напрашиваешься.

Но прежде чем я успеваю окончательно отстраниться, он кладет руку мне на талию. У меня перехватывает дыхание. Все нервы обостряются там, где он меня касается. Даже сквозь одежду я чувствую тепло его ладони.

— Хочешь на выходных посмотреть на нового жеребенка и его маму? — спрашивает он.

Я уже открываю рот, чтобы автоматически согласиться, и вдруг закрываю его. Я же обещала себе не связываться с коллегой. Одно дело — это тлеющее напряжение между нами на работе. И совсем другое — перенести все за ее пределы.

Начать встречаться вне работы.

У него дома.

— Мэдисон, — тихо произносит он. В его глазах цвета морского стекла вспыхивает свет. — Надень сапоги. Потом прокатимся по тропе.

— Я, вообще-то, не прирожденная наездница.

— Я научу тебя ездить верхом.

Эти слова. Этим голосом…

Господи, спаси и сохрани.

Его рука все еще на моей талии. Дышать становится трудно. Все тело наполняется теплом.

Я прикусываю губу.

— Ладно. Но только если пообещаешь не мучить меня.

Теперь он сам наклоняется ближе. Его рука скользит чуть ниже и останавливается на моем бедре.

Если она опустится еще на пару сантиметров — я, кажется, просто вспыхну.

— Обещаю, что научу тебя медленно и мягко, — шепчет он. — Сначала.

Его пальцы слегка сжимаются, а потом рука исчезает.

Я проиграла в собственной игре.

Этот парень — беда.

И самая лучшая беда.

На следующее утро я стою в хозяйственном магазине Паттерсона и наблюдаю, как Люк сравнивает две разные пропитки для дерева. С таким сосредоточением мужчины обычно смотрят решающие спортивные матчи.

Когда мы занялись облицовкой стены, обнаружилась сухая гниль вдоль задней стены — потому что, конечно, простых ремонтов не бывает.

Каким-то образом его «я сам все сделаю» превратилось в «поехали вместе выберем материалы».

Вот так я и оказалась здесь, толкая тележку между рядами электроинструментов и образцов краски.

В магазине пахнет опилками. Из потолочных динамиков тихо скрипят старые кантри-песни. Люминесцентные лампы гудят над головой.

Место, мягко говоря, не романтическое.

На Люке снова бейсболка козырьком назад, мягкая серая футболка и джинсы. Сегодня у него еще и ручка за ухом. Каким-то образом он умудряется делать даже самые обычные вещи смертельно сексуальными.

Он что-то объясняет мне про защиту от влаги. Я киваю, будто понимаю. Но на самом деле смотрю на его руки, как они двигаются, пока он говорит, и на то, как темные брови сходятся, когда он углубляется в технические детали.

— Ты не слушаешь ни слова из того, что я говорю, — замечает Люк.

Я понимаю, что он смотрит прямо на меня, и в его взгляде играет улыбка.

— Очень даже слушаю.

— Правда? Тогда что я только что сказал?

— Что-то очень важное про… дерево.

Он качает головой и возвращается к сравнению.

— Тебе повезло, что ты милая.

От этого его небрежного «ты милая» у меня внутри что-то переворачивается. Словно это просто факт. Словно он думает об этом уже давно.

— Так какой берем? — спрашиваю я, пытаясь сосредоточиться.

— Этот. — Он поднимает банку полупрозрачной пропитки. — Защитит дерево, но текстура будет видна. И держится дольше.

— Звучит идеально.

Он бросает банку в тележку и заглядывает в список, который вчера ночью написал на барной салфетке. Почерк у него неожиданно аккуратный.