И я ловлю себя на том, что рассказываю ему мелочи, которыми почти ни с кем не делюсь. Например, что каждый раз плачу на первых десяти минутах мультфильма «Вверх». Или что я терпеть не могу готовить, но научилась, чтобы кормить себя и папу чем-то полезнее макарон с сыром из коробки.

Я не рассказываю ему самое глубинное. Например, как праздники одновременно радуют и ранят меня, потому что для меня они никогда не были похожи на ту идеальную картинку из поздравительных открыток, о которой я мечтала в детстве. Или как я каждый день думаю о маме и гадаю, вспоминает ли она обо мне.

Я не выкладываю ему всю свою жизнь. Просто говорю, что мамы рядом не было и меня вырастил папа.

В ответ Люк тоже рассказывает о себе.

Он говорит, что научился ездить верхом раньше, чем кататься на велосипеде. Рассказывает, как ремонтирует гостевой домик на участке родителей — тот самый, куда он снова переехал, когда взял академический отпуск в колледже.

— Ты все делаешь сам? — спрашиваю я.

— Если хочешь, чтобы работа была сделана как надо, делай ее сам, — уголок его губ поднимается в улыбке. — К тому же так гораздо дешевле.

— Аминь, — я беру два шота и наливаю нам виски, после чего подвигаю его стакан через барную стойку. — За дешевый труд.

Он ловит стакан, и его пальцы на секунду касаются моих.

— Ну-ну, — говорит он, и в глазах мелькает веселый огонек, когда он поднимает стакан. — Я бы не сказал, что я дешевый. Скорее… разумно оцененный.

Его улыбка становится теплее.

— Хотя ради правильного проекта я иногда работаю бесплатно.

— А что считается правильным проектом? — спрашиваю я, не скрывая любопытства.

Он делает медленный глоток виски.

— Проект по любви.

Его взгляд на долю секунды опускается на мои губы, а потом снова встречается с моим.

— Такой, где хочется не спешить. Оставить отпечатки пальцев на каждом сантиметре.

Боже. Мой.

Жар вспыхивает на щеках и разливается вниз по шее. Воздух между нами будто начинает искриться.

Мое воображение уже мчится вскачь — к мысли о том, как Люк никуда не торопится. Как вкладывает всю свою страсть в… определенный проект. Как оставляет отпечатки пальцев на мне.

Когда я наконец снова поднимаю взгляд из-под ресниц, он все еще смотрит на меня тем же теплым, терпеливым взглядом — будто у него впереди целая вечность и он готов провести ее именно здесь.

Я резко опрокидываю стопку и залпом выпиваю виски.

Черт, как же оно жжет.

Хотя я прекрасно знаю, что настоящий огонь внутри меня вовсе не из-за виски. А из-за ковбоя, который сидит прямо напротив.

Несколько дней спустя я заезжаю на гравийную парковку позади «Бешеных псов» и глушу двигатель.

В окне висит табличка «Закрыто». По понедельникам мы открываемся только в четыре. Обычно в свой выходной я сюда не прихожу, но сегодня все-таки приехала.

Вчера вечером я оставила в кладовой свой любимый набор цветных ручек и хочу воспользоваться свободным временем, чтобы закончить новый рисунок.

Задняя дверь не заперта. Странно. Папа должен быть на встрече с поставщиком в Биллингсе.

И тут я слышу звук.

Ритмичный стук молотка по дереву.

Я обхожу угол здания и замираю.

Люк здесь. Без рубашки, под дневным солнцем, бейсболка надета задом наперед и прикрывает шею. Пот блестит на его плечах, когда он вбивает еще один гвоздь в свежую кедровую обшивку.

Мышцы на его спине перекатываются при каждом взмахе.

На секунду я забываю, как дышать.

Он, должно быть, чувствует мое присутствие, потому что поворачивается, все еще держа молоток в руке. Медленная улыбка расплывается по его лицу.

— Мэдисон.

Он опускает молоток.

— Я думал, у тебя сегодня выходной.

— Так и есть.

Мой голос звучит спокойнее, чем я себя чувствую.

— Я кое-что забыла. А ты что здесь делаешь?

Он указывает молотком на стену.

— Твой папа говорил, что обшивка начала гнить. Хотел вызвать мастеров, но…

Он пожимает плечами, и это движение делает совершенно несправедливые вещи с его крепким, рельефным торсом.

— Я много чего ремонтировал на ранчо. Решил сэкономить ему пару сотен долларов.

Я подхожу ближе и рассматриваю его работу. Новые доски уложены идеально ровно, стыки плотные и аккуратные.

— Ты хорошо это делаешь.

— Мне нравится работать руками.

Уголок его губ поднимается. Мне даже не нужно смотреться в зеркало, чтобы понять — щеки у меня пылают.

Он замечает это.

В его глазах цвета морского стекла вспыхивает что-то горячее, и он говорит чуть более хриплым голосом:

— Вообще-то я почти закончил. Осталось только загерметизировать последние две доски.

Я некоторое время наблюдаю, как он работает, любуясь не только его потрясающим телом, но и уверенными, отработанными движениями. Тем, как он проверяет уровень каждой доски, прежде чем закрепить ее.

Есть что-то невероятно притягательное в этом.

В мужчине, который может что-то починить.

Который следит, чтобы дело было сделано как следует.

— Давай я угощу тебя обедом, — выпаливаю я. — В знак благодарности. За то, что помогаешь папе.

Люк кладет молоток и тянется за выцветшей синей рубашкой, переброшенной через перила крыльца.

— Не нужно.

— А я хочу.

Он натягивает рубашку через голову, и я не могу скрыть разочарования, когда вся эта кожа исчезает под тканью.

— Ладно, — говорит он. — Но плачу я.

— Тогда в чем смысл?

— Мэдисон.

Он произносит мое имя так, будто оно уже принадлежит ему.

И, по правде говоря, теперь почти так и есть.

— Плачу я.

Через двадцать минут мы устраиваемся в кабинке в «Тауэр Дели» на Главной улице.

Я настояла, что поеду за рулем — это, похоже, единственная услуга, которую он согласился принять.

Люк уже привел себя в порядок и надел чистую футболку, которую достал из своего пикапа. Кепка все так же надета задом наперед, и выглядит он чертовски привлекательно.

— Моя подруга Эмили раньше работала здесь официанткой, — говорю я, раскрывая ламинированное меню, хотя знаю его наизусть. — Здесь самые вкусные вафли в городе.

— Так и твой папа сказал.

— Ну конечно. Эти вафли как минимум наполовину виноваты в его диабете.

Люк даже не открывает меню. Он смотрит на меня, и от этого у меня сбивается пульс.

— Знаешь, он часто о тебе говорит. Говорит, бар держится только благодаря тебе.

— Он преувеличивает.

— Думаю, нет.

Мы делаем заказ — по бургеру каждому, мне вишневую колу, ему ледяную воду — и остаемся вдвоем в красной виниловой кабинке, куда через окно льется солнечный свет.

— Значит, бизнес-школа, — говорю я, снимая бумагу со своей трубочки. — Для ковбоя довольно неожиданный поворот, нет?

Он улыбается чуть виновато.

— Многие так говорят. Мой отец считает это пустой тратой времени, хотя прямо не говорит. Просто повторяет, что для ранчо не нужен диплом MBA.

— А ты думаешь иначе?

— Иногда я и сам не знаю, что думаю.

Он проводит большим пальцем по каплям воды на стакане.

— Может быть, если когда-нибудь мне придется принять ранчо, стоит хотя бы понимать, как управлять им как бизнесом. Мы четыре поколения делаем все одинаково. Может, пора кому-то посмотреть на цифры и понять, как сделать хозяйство устойчивым для следующего поколения. Я хочу, чтобы моим детям не пришлось бороться за выживание. Хочу, чтобы они ждали этого момента — когда смогут принять дело и заботиться о земле.

Ладно. Если бы мои яичники умели говорить, они бы сейчас кричали: отличный кормилец, сильные гены. Рожай от него детей.

И, честно говоря, на этот раз они, наверное, правы. Похоже, мои яичники тоже стали старше и мудрее.

Когда приносят счет, Люк перехватывает его прежде, чем я успеваю протянуть руку.

— Я же сказала, что угощаю, — возмущаюсь я.

— А я сказал, что плачу.