Я так и не вернулась к работе в баре. «Неоплачиваемый декрет» в «Бешеных псах» незаметно превратился в жизнь мамы-домохозяйки здесь, на ранчо.

Иногда меня мучает чувство вины из-за того, что я не вышла на работу снова, но Люк сумел дистанционно закончить магистратуру по деловому администрированию. Теперь ранчо приносит больше прибыли, чем когда-либо.

Мой муж много работает, чтобы я могла проводить дни со своей малышкой в этом раю. Я даже начала раз в неделю ходить на занятия по рисованию.

Мы с малышкой Вал живем свою лучшую жизнь. И трудно чувствовать вину, когда Люк так ясно дает понять, сколько радости и гордости ему приносит возможность дать нам такую жизнь.

— Мэдди!

Эмили машет мне с другого конца лужайки. Ее светлый хвостик качается из стороны в сторону, пока она, переваливаясь, пробирается через толпу, а Гарретт идет следом.

Она на седьмом месяце первой беременности. Как всегда, до невозможности милая, особенно сейчас, когда ходит той самой вперевалку, как пингвинчик, — так обычно начинают двигаться почти все мы в третьем триместре.

— Тебе пора резать торт, пока твоя сладкая девочка не уничтожила его целиком! — говорит она.

— Уже поздно! — весело отзывается мама Люка. — У меня на кухне есть запасной большой торт. Сейчас принесу.

Я спускаюсь с крыльца, и рука Люка сама собой находит мою.

— А вот и именинница! — Я подхватываю Валентайн со стульчика, и она тут же размазывает розовую глазурь по моей щеке. — Да, спасибо, малыш. Очень щедро с твоей стороны.

— Мама, — важно объявляет она и властно указывает на торт.

— Вся в маму, — говорит Люк, забирая Валентайн у меня с рук и устраивая у себя на бедре. Потом целует нашу дочь в нос, испачканный глазурью. — Та еще сладкоежка.

Когда приходит время есть торт, Валентайн, все еще сидящая у Люка на руках, широко распахнутыми бирюзовыми глазами — глазами отца — смотрит, как я втыкаю свечку в относительно уцелевший кусок.

— Ну что, споем? — спрашивает Эмили.

— Ну конечно споем, — заявляет мама Люка, и все тут же дружно, фальшиво и с полным воодушевлением начинают петь «С днем рождения».

Я смотрю на лицо Валентайн, пока она впитывает все сразу: пение, всеобщее внимание, любовь, которая исходит от каждого из собравшихся. Ее маленькая ручка тянется к свече, и Люк мягко отводит ее в сторону.

— Осторожно, солнышко, — говорит он. — Горячо.

— Го, — послушно повторяет она своим сладким тоненьким голоском.

Когда песня заканчивается, я наклоняюсь и целую ее пухлую щечку.

— Загадывай желание, малышка.

Конечно, сама задувать свечи она еще не умеет, поэтому мы с Люком делаем это вместе. Наше дыхание смешивается, когда мы гасим огонек. Все радостно кричат, а потом мама Люка берет на себя раздачу нетронутого запасного торта гостям.

— Что ты загадала? — спрашивает меня Эмили, когда люди начинают разбирать куски.

Я оглядываюсь вокруг.

Смотрю на мужа, который держит на руках нашу дочь. На моего отца и Бастера, обоих здоровых и счастливых. На семью и друзей, собравшихся вокруг нас.

Смотрю на земли ранчо, уходящие во все стороны и золотящиеся в свете позднего дня. Думаю о домике за гребнем холма, где мы втроем каждое утро просыпаемся как семья.

— Мне ничего не пришлось загадывать, — честно говорю я. — У меня уже есть все, о чем только можно мечтать.

— Сентиментальная ты, — дразнит меня Эмили, но глаза у нее подозрительно блестят.

Позже, когда от торта остаются одни крошки, а подарки уже распакованы — Валентайн упаковочная бумага интересовала куда больше, чем сами игрушки, — я сижу с папой на ступеньках крыльца.

— Ты счастлива, Мэдди? — спрашивает папа, глядя, как Люк гоняется по двору за Валентайн, а та визжит от смеха.

— Так счастлива, что слов не хватает, — признаюсь я. — Иногда просыпаюсь и не могу поверить, что это моя жизнь.

— Ты этого заслуживаешь. — Он похлопывает меня по колену. — И ты, и Люк. Хорошего человека ты себе выбрала. Хотя, должен признать, — продолжает папа с лукавой искрой в глазах, — не думал, что мои таланты свахи сработают настолько хорошо.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Таланты свахи? Пап, что ты сделал?

— Ничего особенного. — Он пытается изобразить невинность, но выходит плохо. — Просто, может быть, позаботился, чтобы у вас почаще совпадали выходные. Ну, и еще кое-что в таком духе.

— Папа!

— А что? Сработало же, разве нет? — Он кивает туда, где Люк уже подхватил Валентайн на руки и кружит ее, пока она заходится от смеха. — Посмотри. Вот она, семья, Мэдисон. Твоя семья. И если я чуть-чуть помог, то для этого отцы и нужны.

Я кладу голову ему на плечо. Я слишком счастлива, чтобы сердиться.

— Спасибо.

Когда он отвечает, голос у него хрипловатый:

— Всегда, моя девочка. Всегда.

Солнце окрашивает небо в розовое и золотое, и Люк возвращается к крыльцу с сонной Валентайн на руках. Она уткнулась ему в плечо, веки уже слипаются.

— Кажется, кому-то хватило праздничных впечатлений, — тихо говорит он и ласково проводит рукой по ее кудряшкам.

Начинается суета прощаний, когда гости собираются разъезжаться. Объятия, благодарности, обещания скоро повторить. Семья Люка принимается за уборку и машет нам, когда мы пытаемся помочь.

— Везите малышку домой, — настаивает мама Люка. — Тут мы сами справимся.

Так мы и делаем. Люк везет нас до нашего домика — ехать совсем недалеко. Валентайн крепко спит в своем кресле, сжимая в руке маленькую плюшевую лошадку — подарок Эмили и Гарретта.

Внутри домика тихо и прохладно. Люк относит Валентайн в детскую, комнату, которую он закончил красить в нежно-розовый за три дня до ее рождения, и осторожно укладывает ее в кроватку.

Она зевает, потягивается и снова засыпает.

Мы некоторое время просто стоим и смотрим, как она спит, как ее грудка поднимается и опускается от этих идеальных, крошечных вдохов.

— Лучший день рождения на свете, — шепчет Люк, обнимая меня за талию.

— Она ничего не запомнит.

— Нет, но мы запомним. — Он поворачивает меня к себе, его ладони ложатся мне на бедра. — Когда-нибудь мы ей расскажем. Как все, кто ее любит, собрались, чтобы ее отпраздновать. Как она с чистым восторгом разнесла любимый торт своей мамы в форме сердца. Как швырнула глазурь в Бастера и затмила всех.

Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх.

— И расскажем, как ее родители познакомились в День святого Валентина. Как влюбились так быстро, что сами испугались. Как узнать о ней стало самым страшным и самым чудесным сюрпризом в их жизни.

— Как ее папа с самого начала понял, что ее мама — та самая. — Голос Люка становится ниже. — Как он снова прошел бы через все то же самое, точь-в-точь так же, потому что именно это привело его сюда. К этой жизни, к этой семье, ко всему, что по-настоящему важно.

— Люк Бреннан, — шепчу я, обвивая руками его шею. — Ты до сих пор доводишь меня до слез.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, он прислоняется лбом к моему лбу.

— С первым днем рождения нашу Валентайн, — бормочет он.

Когда я ложусь в постель рядом с мужем, он притягивает меня к себе, спиной к своей груди, и кладет ладонь мне на живот тем же защитным жестом, к которому привык с того дня, как мы узнали про Валентайн.

Мой живот теперь куда мягче, весь в растяжках, а Люк все равно касается меня так, будто никак не может оторвать от меня руки.

— Я люблю тебя, — шепчет он мне в шею. — Обеих моих девочек. Весь мой мир.

— А мы любим тебя, — шепчу я в ответ. — Ты был прав. Мой мир и правда изменился. Из-за тебя. Из-за нее.

Он крепче прижимает меня к себе.

И пока я проваливаюсь в сон, окруженная тихими звуками нашего дома, я думаю о той девушке двухлетней давности. О той, что стояла в баре под светом неоновой луны и думала, что ее сердце закрыто на ремонт.

Охваченная внезапным безумным порывом, я выскакиваю из постели и иду к шкафу, разыскивая сумочку, с которой ходила тогда. Она до сих пор лежит на полке над моими свитерами, и я снимаю ее, роюсь внутри, пока не нахожу то, что искала.