Лера остановилась. Обернулась назад, туда, откуда мы пришли. Я тоже обернулся.

Там была улица. Просто улица, с домами, с бабкой у подъезда, которая закрывала за собой дверь, со светофором, который горел красным, потом зелёным, потом красным, как ему положено.

— Мы вышли, — сказала Лера.

— Похоже на то.

— Мы реально вышли.

Я не помню, кто кого первый схватил. Кажется, она меня, за куртку, за ту самую приличную куртку, и дёрнула к себе, и я обхватил её. И тут же сбоку со счастливым писком впечаталась Фина, холодная и с бетонной пылью на руках. Стажер обняла нас обоих так, что у меня хрустнули рёбра. Все, включая те, что ещё не зажили.

— Полегче, — просипел я. — Полегче, солнце…

Лера ржала. Я такого от неё не слышал ни разу, она обычно смеялась тихо и презрительно, как королева, а тут ее аж прорвало. Она то всхипывала, уткнувшись мне в плечо, то снова хохотала.

— Статья шестнадцать, — выдавила она. — Закона о контрольно-кассовой технике. Денис. Ты победил Зенона кассовым чеком.

— Не победил, а округлил.

— Ты округлил Зенона!

— Пятьдесят копеек, — сказал я. — Я ему пятьдесят копеек должен остался. Пусть сам приходит за сдачей.

Фина мурлыкала. Ту свою босса-нову, тихо и фальшиво, и прижималась к нам, и я чувствовал, как у неё в груди, где-то глубоко, глухо и редко ударяет то, что у неё вместо сердца. Один удар, долгая пауза, ещё один.

— Я куплю себе эти ботинки, — сказала Лера мне в плечо, ни к селу ни к городу. — Те, за двадцать восемь. Я три месяца на них смотрю и жмусь.

— Купи.

— А ты купишь матрас. Нормальный широкий, для кровати, а не для раскладушки. Не этот твой, из терминала.

— Я на нём неплохо сплю вообще-то.

— Денис.

— Куплю, куплю.

Мимо нас прошла женщина с пакетами. Остановилась метрах в пяти, посмотрела на троих идиотов, которые стояли посреди двора в обнимку, и быстро пошла дальше, перехватив пакеты поудобнее. Мужик с болгаркой выключил инструмент, поднял защитную маску и смотрел на нас с выражением, которое можно было перевести как «надо же, с утра уже, во молодежь даёт, аж завидно…».

— Психи, — сказала Лера и вытерла нос рукавом. — Он думает, что мы психи.

— Мы и есть психи. Пошли к тёте Ире, пока она залог не пропила.

— Она не пьет и никакой залог она не брала!

Я разжал руки. Лера отступила на шаг, одёрнула кожанку, провела пальцами под глазами, и через пару секунд передо мной снова стояла Королева группы, холодная и собранная. Только нос красный, и глаза чуть опухшие.

Фина отпустила нас последней. Посмотрела на свои грязные ладони, потом на меня, вопросительно, и я понял, что она спрашивает, можно ли их вытереть. О что-нибудь. Хоть обо что-то. Можно ли уже наводить порядок?

— Можно, — сказал я. — Тут можно. Тут всё закончено, видишь?

Она вытерла руки о мою толстовку. То есть о свою, в которой ходила, но моя же. Старательно, досуха. Потом подняла голову и впервые за всё утро улыбнулась, маленькой, кривой, не очень умелой улыбкой, как человек, который вспоминает, как это делается.

И ровно в эту секунду в кармане у Леры заверещал телефон.

Звонок был такой визгливый и настырный, что Фина мгновенно вернула руки по швам. Лера выудила трубку, глянула на экран и страдальчески закатила глаза:

— Тетя Ира. Щас начнется…

Она нажала на громкую связь. Динамик ожил пулеметной очередью прокуренного, бодрого женского баритона, перекрывающего шум двора:

— Лерочка, птичка моя, солнышко, вы где ползаете⁈ Так, отбой по однушке на Ткачей, забудь! Там у хозяйки внук из Воронежа приехал, без предупреждения, нормальные люди так поступают? Напомни вечером, я им скандал устрою за моральный ущерб. Короче, слушай сюда и не перебивай тетю: я нашла вариант в три раза лучше. Для твоего мальчика.

Я приоткрыл рот, но Лера предостерегающе ткнула меня локтем.

— Тетя Ира, — осторожно начала Лера. — Он не мой мальчик… И мы же договаривались на тихий бабушкин ремонт…

— Птичка, тихого в этом районе уже до Нового года не будет, вы новости вообще читаете⁈ — трубка на секунду замолчала, затянулась сигаретой и выдохнула прямо в динамик. — Слушай внимательно. Веретейский тупик, дом шесть. Прямо через сквер от его ночной богадельни. Двушка. Сталинка, потолки три двадцать, стены в метр. Мебель есть, стиралка «Бош», ванна чугунная — хоть коня купай. И отдают за смешные восемнадцать тысяч.

Жабобухгалтер внутри меня мгновенно воскрес, вцепился в калькулятор и подозрительно прищурился.

— А почему восемнадцать? — не удержался я, наклоняясь к микрофону. — Если сталинка?

— О, жених голос подал! — обрадовалась трубка. Лера закатила глаза. — Здорово, Денис. Слышала про тебя, хвалят… местами. А восемнадцать, солнышко, потому что прежний жилец съехал внезапно. Очень внезапно. В октябре просто вышел за хлебом и… ну, ты в курсе, как это у вас бывает. Вещи все на месте, хозяева туда заходить боятся, но договор составить надо срочно, пока комиссия из ЖЭКа опечатывать не приперлась.

В трубке щелкнула зажигалка.

— Знающие люди нашептали, что это ваш, бывший сотрудник из Магазина, — слово Магазин она отчетливо произнесла с большой буквы. Ну мне так показалось. — Ну, который до тебя на кассе сидел. Вот его берлога. Ноги в руки и дуйте к третьему подъезду. Я уже у козырька стою, ключами гремлю. И это… если та девка трудолюбивая, про которую Лера рассказывала, тоже с вами, её обязательно прихватите. Хозяин сказал, что если в квартире кто-то сразу вымоет полы — скинет еще трешку на первый месяц. Жду!

Гудки пошли частые и сухие.

Крюк вышел порядочный.

По прямой от Ткачей до Веретейского минут десять ходу, через сквер и мимо ларька. Но прямая проходила ровно через тот перекрёсток, где мы только что округлили Зенона. Возвращаться туда никто из нас не рвался. Так что…

Лера шла впереди. Каждые полквартала доставала из-под водолазки кулон, смотрела на него и либо кивала, либо молча сворачивала.

Обсидиан дважды покрылся инеем, оба раза у совершенно безобидных мест. Один раз у остановки, где стояла женщина с коляской и ждала автобус. Тот, судя по табло, прибывал через ноль минут уже минуты четыре. Второй раз у шиномонтажа, где из открытых ворот не доносилось ни звука, хотя внутри горел свет и кто-то двигался.

Мы обошли и то, и другое. Через дворы, мимо гаражей, мимо школы, где на физкультуре дети бегали по кругу и, кажется, вполне честно бегали, без всяких дробей.

Фина шла между нами и крутила в пальцах биту от мультитула. Я так и не забрал. Пусть играется, если ей от этого легче.

Стажер уже полностью пришла в себя. И в целом выглядела как девчонка, которая слушает что-то своё в наушниках (строительных, ага) и не хочет разговаривать с миром. Что было, в общем, недалеко от правды.

— Ты понимаешь, куда мы идём? — спросила Лера, не оборачиваясь.

— В сталинку за восемнадцать.

— Денис.

— В квартиру Влада. Понимаю.

— И тебя это не смущает?

Я подумал. Честно подумал, пока мы переходили дорогу у хлебного, откуда пахло так, что Фина сбилась с шага и повернула голову.

— Меня смущает цена. Сталинка, двушка, стиралка Бош, и восемнадцать. Выглядит слишком сексуально. Я три недели смотрел объявления, там за такое просят минимум пятьдесят пять и ещё требуют справку о доходах, кота и душу. А тут за восемнадцать, минус трёшка в первый месяц, если стажёр помоет полы. Пятнадцать. За пятнадцать в Москве сдают угол за шторкой у таджиков, и то не везде.

— Я не про цену.

— Я знаю, про что ты. — Я поправил несуществующий бейджик на куртке и опустил руку. — Он не покойник, Лер. Он в стене… наверное. Это разные вещи.

— Это ты так решил?

— Ну Гущин так предположил. Заархивирован. Спрессован в слой штукатурки. Стена тёплая, тридцать шесть и шесть. Покойники так не греются.

Лера остановилась и наконец обернулась. Нос у неё всё ещё был красный, но взгляд уже вернулся на место, тот самый, насквозь.