Лера ударила меня локтем под рёбра. Не сильно, но точно.

Я выдохнул, рот закрыл. Мужик стоял и ждал ответа пустыми глазами. Я обошёл его слева, а Лера справа, и Фина за мной тенью, и никто из нас не оглянулся. Я слышал, как сзади он сипит снова: «Скажи, сколько сейчас…», и больше ничего не слышал, потому что заткнул уши.

— Спасибо, — сказал я, когда мы прошли шагов двадцать.

— Не за что. — Лера шла, глядя строго вперёд. — Стоял бы с ним и отсчитывал секунды, которые никогда не сложатся в минуту. С такими часами, кстати, самое то.

Слева тянулась пятиэтажка. Хрущёвка, кирпичная, такая же, как сотни других, и я сначала не понял, что с ней не так. Понял, когда посмотрел на первый этаж.

Он был плоский. Да, именно так, я не придумываю. Стена, окна, цоколь, всё это было нарисовано на серой бумаге и приклеено к дому, как афиша. Кирпич не имел рельефа. Окна были без стекла, их кто-то обвёл мелом, аккуратно, в две линии, с перекладиной рамы. За одним из этих меловых окон кто-то ходил, я видел тень, и тень тоже была плоская.

Второй этаж был настоящим. На балконе сохло бельё, простыня и детские колготки, и ветер их шевелил.

А третьего не было. Сквозь то место, где он должен был быть, я видел серое небо, облака, край антенны на соседнем доме. Но наверху, над этой пустотой, на четвёртом и пятом, были окна, занавески, кто-то открыл форточку и выпустил кота на карниз. И прямо через дыру, по пустому воздуху, где раньше была чья-то квартира с диваном и телевизором, прошла женщина в халате. Прошла и скрылась. Как будто пол у неё под ногами был.

— Кадастр, — сказала Лера. — Сергунька говорил. Профессор вычёркивает. Этаж просто перестаёт числиться.

— А люди?

— А люди ещё не в курсе.

Напротив дома, на пятачке между гаражами, стоял парень. Молодой, года на два младше меня, в куртке с нашивкой Промтеха на рукаве, с теодолитом на треноге. Он переставлял его. Поднимал треногу, переносил на полметра, ставил, наклонялся к окуляру, выпрямлялся, поднимал треногу снова. Полметра туда. Полметра обратно. Лица у него не было, в том смысле, что оно было, но стёртое до такой степени, что я видел только синяки под глазами и мокрые от пота волосы, прилипшие ко лбу.

Мы прошли в трёх метрах от него. Он нас не заметил, или заметил и не нашёл в себе силы повернуть голову.

— Вот на этом Промтех и держится, — сказала Лера негромко. — На таких потерянных студентах. Бесплатно, за зачёт, за то, чтобы не отчислили. Он бы с радостью пошёл домой, но ему страшно, что препод спросит.

Я смотрел на парня и видел себя. Второй курс, лабораторная по сопромату, которую я переделывал четыре раза, потому что преподу не нравился почерк. Разница была в том, что я потом шёл на разгрузку и мне платили, пусть и копейки. А этому не платили ничем, кроме страха.

…Запах изменился.

Хризантемы и воск ушли куда-то вниз, под ноги, и из подвальных решёток вдоль дома потянуло другим. Варенье. Пригоревшее, густое, сладкое до тошноты. Поверх варенья ладан, поверх ладана что-то горелое и дешёвое, как будто подожгли упаковку от чипсов. Этот запах полз из каждой решётки, медленно, тяжело, как кисель, и собирался у стены дома в видимую дымку.

Лера остановилась и схватилась за кулон.

Отдёрнула руку. Я увидел, что на ладони у неё остался красный след, и посмотрел на кулон. Обсидиан, который всегда леденел рядом с чертовщиной, который инеем покрывался, сейчас светился. Тускло, изнутри, тёмно-красным, как уголёк в мангале под пеплом.

Рядом неизвестное Правило?

— Он не должен так, — сказала она. — Он никогда не…

— Лера.

— Подожди. — Она склонила голову набок. Прислушалась. — Ты слышишь?

Я слышал гудение светофора вдалеке, и всё. Она слышала что-то другое. Лицо у неё разгладилось, и это было страшнее, чем если бы оно исказилось. Она выглядела как ребёнок, которого позвали из другой комнаты.

— Мам? — сказала она тихо.

И шагнула к подвальной решётке.

— Это не мама. Лера! — я схватил ее за плечи, прижал к себе. — Лера, это из подвала воняет!

— Она говорит, я чашку разбила. Синюю. Я сказала, что это кот. — Голос у неё был ровный, обстоятельный, как у человека, который пересказывает сон. Я только сейчас, удерживая ее в руках, понял, какая она худенькая и хрупкая. — Мне было шесть. Я так и не сказала, что это я.

Она попыталась сделать ещё шаг. Фина дёрнулась, но не к Лере, а в сторону, подальше от решётки, и я почувствовал, как ей не нравится этот запах, физически не нравится, как коту не нравится лимон.

Я мог бы сказать Лере что-нибудь про то, что она не виновата, что это было двадцать лет назад, что чашки не стоят того. Всё это было бы правдой и не сработало бы. С этим запахом нельзя было спорить на его территории.

Поэтому я сказал громко, на весь двор, тем голосом, которым объявляют про просрочку на витрине:

— Соколова! У нас чек не закрыт! Тётя Ира на Ткачей залог не вернёт!

Она моргнула.

— Что?

— Залог. Тётя Ира. Ты сама говорила, что она сорок тысяч за бронь взяла и возвращать не любит. Ты сейчас в подвал полезешь к своей разбитой чашке, а сорок тысяч тю-тю. Я тебе их из своей зарплаты не компенсирую, учти. У меня нет статьи на чужие залоги.

Про сорок тысяч была ложь, которую я придумал. Но очень надеялся, что сработает.

Лера стояла и смотрела на меня. Я видел, как в её глазах, сапфировых, с тяжёлыми стрелками, медленно возвращается нормальная человеческая злость. Она вернулась не сразу. Но вернулась.

— Ты вообще, — сказала она. — Ты вообще жлоб.

— Я домовитый.

— Жлоб ты, Денис. Самый обыкновенный.

Она отвернулась от решётки. Отвернулась, обогнула нас с Финой широкой дугой и пошла дальше, не оглядываясь, быстрым шагом, и кулон у неё на груди остывал на глазах, из красного в бурый, из бурого в чёрный. Я догнал её. Ничего не сказал. Она тоже.

А я шёл и думал про запах. Потому что мозг у меня так устроен, он думает про товар, даже когда страшно. Про ладан я кое-что знал, у нас в ларьке в спецассортименте стояли какие-то палочки для нечисти, по восемь тысяч за пучок, и пахли они совсем по-другому. Глубоко, плотно, дорого. А то, что тянуло из подвала, пахло ровно так, как пахнет пучок за сто тридцать рублей из магазина фиксированных цен. С этикеткой «Сандал», где сандала нет и близко.

И масло. То, что пригорело и давало эту сладкую вонь, никаким священным елеем не было. Это было подсолнечное. Рафинированное, бутылка за сто рублей, я его в жизни столько пережарил, что ни с чем не спутаю.

Сёстры экономили?

Элитные барышни жгли в своих обрядах фикспрайс и подсолнечник. Это могло значить только одно. Что нормального елея нет, нормального ладана нет, и они скребут по сусекам, как бабка в конце месяца.

У меня в голове щёлкнуло, как тот светофор. Если это так, если Особняк сидит на голодном пайке… то за пачку хорошего табака, за настоящий сахар, за бутылку нормального масла они сейчас отдадут столько, что я на этом не ларёк, я квартиру куплю. Из-под полы, мимо Директора, мимо всех. Я почти увидел, как Шамхат вешает свои браслеты на весы.

Я спрятал эту мысль поглубже и прикрыл сверху. Не время. Но она лежала там и грела.

Выход мы проморгали.

Не было никакой арки, никакой границы, никакого звука. Мы шли вдоль того же дома, мимо тех же подъездов, и я переступил через трещину в асфальте, широкую, с травой, обычную трещину.

И мир включили.

Хлоп, и в уши ударил визг. Болгарка. Где-то у мусорных баков мужик резал металл, и искры летели веером. И звук был такой, что у меня зазвенело в черепе. Из-за гаражей хрипло лаяла собака, мимо проехала «Газель», старая, с бортами, обдала нас выхлопом и бензином.

Я вдохнул этот бензин как самый дорогой парфюм на свете. Пахло шаурмой из ларька на углу. Пахло мокрым асфальтом, и ничем больше, никакими хризантемами.

Двор был серый, грязный, с детской площадкой, которую покрасили до конца. И с машинами, которые стояли криво просто потому, что их хозяева паркуются как свиньи, а не потому что реальность делится пополам. На углу висела табличка: Северных Ткачей, дом двенадцать. Без всяких дробей.