Жаба внутри меня впервые за долгое время не считала деньги. Она сидела тихо и прикидывала, где в подсобке можно спрятаться от человека, который не останавливается.

— Снимки я ещё покручу, — добавил Штерн уже спокойнее, деловито, как будто мы пришли с обычной флюорографией. — Там в районе седьмого позвонка есть узел, который мне не нравится, и ещё парочка петель, которые мне, наоборот, слишком нравятся. Заключение пришлю. А пока слушайте внимательно, второй раз говорить не стану.

Он загнул палец на левой руке.

— Первое. Не мешать ей заканчивать. Если она моет восьмёрку, она домывает восьмёрку. Если ровняет ряд, она доровняет ряд. Хоть потоп, хоть пожар, хоть ваша налоговая. Начатое и брошенное для неё хуже, чем совсем не начатое. Второе. Давайте работу заранее. Не ждите, пока она сама найдёт кривой угол, подкидывайте ей кривые углы. Склад ваш, с нарушенной геометрией, это вообще подарок, пусть выпрямляет, сколько влезет. Третье. — Он загнул третий палец и посмотрел на меня тяжело. — Следите за руками. Пока руки заняты мелким, она холодная. Как только руки встали и она смотрит в одну точку, у вас есть минуты. Не часы.

— Сколько минут?

— А я откуда знаю? Я её первый раз вижу. Может, десять. Может, две.

Фина доровняла карандаши, отступила на шаг, посмотрела и осталась довольна. Потом снова покосилась на мой карман. Зелёная пробирка торчала оттуда, как заноза в её картине мира.

— Ладно, — сказал Штерн и хлопнул ладонями по фартуку. Резина глухо чпокнула. — С консультацией закончили.

Я уже начал мысленно прикидывать благодарность. Что-то вроде спасибо, доктор, вы нам очень помогли, мы пойдём. В конце концов, человек так обрадовался разбитой морде Сергуньки, что лично наливал нам чай из химической посуды. По всем признакам приём проходил по тарифу «за радость».

— С вас пять тысяч, — сказал Штерн. — Или натурой.

Жаба внутри подпрыгнула и ударилась о рёбра.

— В смысле натурой? — вырвалось у меня раньше, чем мозг успел включить фильтр.

Лера медленно повернула голову и посмотрела на меня взглядом, которым смотрят на человека, перепутавшего в аптеке окно выдачи.

— Товаром, студент. Товаром. — Штерн закатил глаза так, что это было видно даже сквозь диоптрии. — Что мне ваши рубли, я с ними в подвале что делать буду, печку топить? Мне нужно три пачки жвачки. Той самой, из Нижнего ящика. Она у вас лежит рядом с резиновыми изделиями, не делайте вид, что не знаете.

Я знал. Я каждую инвентаризацию её пересчитывал и каждый раз удивлялся, кто вообще её покупает. Теперь удивления стало меньше.

— Или пол-литра концентрата, — продолжал Штерн. — Кваса вашего. Неразбавленного. У меня фиксаж на нём третий год держится, старые запасы кончаются, а новодел брать я не стану, он мне эмульсию на кассетах разъедает. Так что-либо жвачка, либо квас. Я сам зайду, заберу.

И вот тут Жаба замолчала совсем, а вместо неё в голове заговорил другой голос, сухой, как чек из терминала.

Он сам зайдёт.

Ночью, разумеется. Днём он из подвала не вылезает, это понятно по цвету лица. Зайдёт ночью, после рольставней, в аномальный час. Встанет на пороге в своём фартуке. С третьим глазом под повязкой.

Я очень хорошо помнил ту строчку в правилах Ночного приюта. Она шла мелким шрифтом, но я её выучил наизусть, потому что мелкий шрифт в моём ларьке обычно означает самое интересное. Трёхглазым приют не предоставляется. Впустивший несёт полную ответственность.

То есть Смерть. Просто, коротко, без вариантов. Я открываю дверь, доктор переступает порог, и дальше мой послужной список заканчивается.

— Доктор, — начал я и запнулся.

Как это вообще формулируют? Доктор, вы замечательный специалист, но вас, к сожалению, нельзя пускать, потому что у вас лишний глаз, и по правилам моего заведения это несовместимо с моей жизнью? Доктор, может, лучше курьером? Доктор, а вы повязку снять не хотите, чтобы я убедился, что мне не придётся умирать?

— Что? — Штерн уставился на меня.

— Да нет, ничего. Я просто прикидываю… логистику.

— Думайте быстрее, у меня проявка стынет.

Лера явно поняла, в чём затык, потому что сделала едва заметное движение бровью в сторону повязки. Я кивнул ей, мол, да, именно, и что теперь.

Штерн нас не слушал. Он уже полез рукой под фартук, в карман свитера, и вытащил оттуда леденец в мятой бумажке. Жёлто-красный барбарис, самый обычный, из тех, что лежат в вазочках на столах у регистратуры. Повернулся к Фине и сунул конфету ей в руку.

— Держи, золотая. За терпение.

Фина посмотрела на леденец. Взяла его двумя пальцами, аккуратно, как берут пробирку с чем-то живым. Подумала. Потом опустила в карман жилетки и минуты полторы добивалась, чтобы фантик лежал строго параллельно краю кармана, не выступая ни на миллиметр. Штерн смотрел на это с нескрываемым профессиональным удовольствием, как смотрят на исправно работающий прибор.

— Вот, — сказал он нам. — Вот это и берегите.

А дальше он просто начал нас выгонять. Буквально, руками. Положил ладонь мне между лопаток и толкнул к лестнице, подхватил Леру под локоть, Фина пошла сама, потому что мы пошли.

— Всё, валите! У меня проявка стынет, у меня фиксаж в ванне перекисает, у меня трансформатор без присмотра! — Он гнал нас мимо стеллажей, мимо чугунного шкафа, который всё ещё потрескивал, остывая. — И передайте этому вашему Директору! Передайте дословно! Если он не решит вопрос с четвёртым стволом и не возобновит нормальные продажи, то я ему лично в вентиляцию ведро отработанного изотопа вылью! Лично! С пожеланиями!

— Он сейчас не очень доступен для передачи, — попытался я.

— А вы передайте недоступно! Напишите в вашу телегу! Ему туда всё доходит, я знаю!

У самой лестницы он остановился, выдохнул, тяжело, как человек, который давно не разговаривал столько времени подряд. Поднял руку и стянул со лба повязку. Технический бинт размотался, повис у него в пальцах. Штерн вытер лоб ладонью, размазывая пот по морщинам.

Я смотрел и не сразу понял, что вижу.

Лоб как лоб. Морщинистый, обветренный, с залысинами по краям. Посередине, чуть выше переносицы, сидела здоровенная шишка, на вид свежая, лиловая по краям, с коркой запёкшейся крови в центре. Такие шишки набивают, когда резко встают под низкой балкой или ловят лбом открытую дверцу шкафа.

Никакого третьего глаза. Ни века, ни зрачка, ничего.

А бугорок под повязкой, который весь вечер дёргался, моргал и косился на нас, был просто этой шишкой. Складки кожи вокруг неё двигались, когда он хмурился, вот и всё движение. В полумраке и не такое померещится.

Я засмеялся. Не специально, само вышло. Облегчение поперло из меня, как воздух из пробитой шины. Я стоял на нижней ступеньке и смеялся, пока Лера смотрела на меня с беспокойством, а Фина замерла с наклонённой головой.

— Чего ржёшь? — спросил Штерн.

— Да я… — Я махнул рукой в сторону его лба. — Я думал, у вас там глаз. Он у вас там двигался, я видел. И у меня по правилам трёхглазых нельзя, вообще нельзя, это сразу… а там шишка. Просто шишка.

Лера прикрыла рот ладонью. Кажется, она тоже выдохнула.

Штерн ничего не ответил. Он молча намотал бинт обратно, ровно, туго, аккуратно заправил конец под виток. Поправил очки. И сказал сухо, тем же голосом, которым сообщал про седьмой позвонок:

— Третий глаз у меня, вообще-то, есть.

Я перестал смеяться.

— Просто он в таком месте, — продолжил Штерн, глядя на меня спокойно и без всякого выражения, — что его даже рентген не покажет. Всё, проваливайте. И лестницу за собой не трогайте, там всё специально так лежит.

Он развернулся и ушёл обратно в зелёный полумрак, к ваннам и своему остывающему фиксажу. Сапоги прошлёпали по бетону, скрипнула какая-то дверца. Доктор скрылся с наших глаз.

Мы поднимались молча. Фина шла последней и всё-таки один раз остановилась, чтобы подвинуть к стенке стопку старых журналов, которая лежала на площадке косо. Я не стал её дёргать. После лекции про минуты и часы я вообще решил больше не дёргать её по мелочам.