— Мел, — сказала Лера тихо.

— Или извёстка.

— Один чёрт. Он им пишет.

Я не стал спрашивать, кто и кому пишет. И без того было понятно.

Гематоген должен был лежать на вчерашнем поддоне, у правой стены, третьим ярусом. Я показал Лере рукой, и она перевела луч.

Поддон стоял на месте, но на него съехало содержимое верхней полки стеллажа. Трёхлитровые банки с маринованными огурцами, те самые, которые берут работяги в конце месяца, лежали поверх картона вповалку, штук восемь. Три треснули. Рассол вытек и растёкся по коробке тёмным пятном, огурцы торчали из трещин, как что-то живое, и весь угол пах Толиком. Под банками угадывался угол картона с надписью «ГЕМАТОГЕН ДЕТСКИЙ С ОРЕХ.», и надпись была влажная.

Я двинулся к гематогену, чувствуя некую… неправильность. Пол выглядел ровным, но ощущения шептали мне, будто я иду вниз, под наклоном градусов пять-десять.

Главное, не поскользнуться. Когда глаза и вестибулярный аппарат друг другу противоречат, это обычно не очень хороший признак. Либо что-то приключилось либо со мной, либо с окружающим миром.

Как правило нехорошее.

— Привет от твоего соседа по полке, — шепнула сзади Лера.

— Он ещё не знает, что остался без огурцов. Не говори ему.

Я присел и стал снимать банки. Осторожно, за горловину, одну за другой, ставя на бетон подальше от коробки. Стекло липло к пальцам. Первую снял, вторую, третья была треснутая и от прикосновения хрустнула, рассол потёк по запястью в рукав худи, холодный.

Я стиснул челюсти и поставил её к остальным. Не хватало ещё сейчас грохнуть трёхлитровой банкой в тишине, которую охраняет медведь.

Пятая банка выскользнула.

Я поймал её ладонью у самого пола, не глядя, как ловлю бутылки на кассе, и замер с ней в руке, слушая. Из зала доносилось: хлоп, хлоп, хлоп.

Я выдохнул и поставил банку.

И тогда сетка подъёмника задрожала.

Не как от лязга платформы, я знал этот лязг наизусть. Мелко, часто, как дрожит бутылка на столе, когда за стеной работает перфоратор. Стальные тросы в глубине шахты натянулись, я увидел это в луче фонаря: они стояли струнами, вертикальные, чёрные, жирные, и по ним ползла вверх белая пыль, оседая на смазке.

Лера положила руку мне на плечо. Просто положила, чтобы я не встал.

Из шахты постучали.

Тук. Тук-тук.

Как будто костяшками пальцев, ровно, по сетке, с той стороны. Так стучат в дверь кабинета, когда преподаватель уже внутри, а ты опоздал и всё равно надо войти. Вежливо. С паузой между стуками, чтобы успели услышать.

Мы не двинулись. Луч фонаря стоял на сетке и дрожал в такт Лериной руке.

За сеткой. никого не было, кроме тросов и влажных стенок шахты.

— Молодой человек, — сказали снизу.

Голос был глуховатый, как через ткань, и очень интеллигентный. Старческий… и как будто бы даже женский, не разобрать. Как у пожилой лаборантки, которая тридцать лет выдавала мел и тряпки на кафедре и знает всех по фамилиям.

— Молодой человек, будьте добры, отодвиньте щеколду. У нас тут в коллекторе лекция задерживается. Мел осыпается, доску не видно, группа мёрзнет. Мы буквально на две минуты, только подняться.

Я слышал, как у Леры за спиной клацнули зубы.

— Мы понимаем, что не по расписанию, — продолжал голос без обиды. — Но вы же понимаете, обстоятельства. Щеколда деревянная, там ручка, я вижу её отсюда. Просто отодвиньте.

Длинный стальной засов с деревянной рукояткой, потёртой до блеска. Он был закрыт, и он был в двух метрах от меня, и меня почему-то потянуло его открыть. Потому что голос говорил так, что не открыть было невежливо. Как не уступить место бабке в трамвае.

Тело само хотело встать и сделать.

Досье на VIP-Клиента Каруми, часть 3

Не каждой бабке в трамвае надо уступать место. Иногда и спину свою надо пожалеть. Бабок много, а спина у тебя одна.

Я вытянул руку и молча показал пальцем на коробку под банками.

Лера кивнула. Один раз, коротко. Она поняла: ни слова, ни звука, берём и уходим. Совет терминала стоял у меня в голове зелёными буквами, и я держался за него, как за поручень. Никаких размышлений, просто молча берем гематоген и уходим.

Оставшиеся три банки я снял двумя движениями, уже не так аккуратно, рассол опять пошёл в рукав.

Я подцепил коробку с боков. Она была тяжёлая и мокрая снизу, картон расползался под пальцами. Я прижал её к груди.

— Молодой человек, — сказал голос. Мягче. Терпеливее. — Вы же там. Я слышу, как вы дышите. У вас насморк, кстати, обратите внимание. Не надо стесняться, откройте, мы не займём много места.

Мы пятились. Я шёл спиной к двери, Лера держала луч на сетке, и сетка дрожала, и тросы стояли струнами, и белая пыль всё лезла вверх по смазке, как будто там кто-то стряхивал доску. Один шаг, второй, пятый…

Ботинок Леры зацепил пустую пачку, та шаркнула по бетону, и голос внизу приостановился, прислушался и продолжил уже без обращения ко мне, как будто говорил с кем-то рядом с собой:

— Не открывает. Ну что ж, отметим.

…Я плавно закрыл дверь склада. Я нашёл засов локтем, потом нащупал ладонью, и задвинул его до упора. Только тогда сел на пол в коридоре с коробкой на коленях.

Лера привалилась к стене напротив. Фонарь она выключила и держала теперь в обеих руках, у груди, как что-то ценное.

— Отметим, — повторила она. — В журнал. Как прогул.

— Пусть отмечает. У меня один прогул в семестре есть, второй пойдёт.

Голос у меня звучал нормально. А вот руки дрожали. Я смотрел, как мокрый картон коробки темнеет под пальцами, и ждал, когда они угомонятся.

Из зала доносился хлоп, хлоп, хлоп, и босса-нова Фины, и сиплое ворчание Толика в стенку. Всё было на месте. Всё было в норме, только за стальной дверью у меня за спиной кто-то очень воспитанный ждал, когда я передумаю.

Телефон вспыхнул в кармане жилетки синим. Я вытащил его мокрой рукой, ожидая штраф от Терминала или уведомление от банка. На экране висел рабочий чат, и в нём горело сообщение от Директора_24, длинное, набранное без запятых и точек, как будто впопыхах:

«Всем Узлам ВАО 4-я ветка отрезана Промтех заблокировал ствол меловой чертой поддон в 06:00 не пройдёт через…»

Я успел прочитать до «через». Экран дёрнулся. На месте текста появилась серая курсивная строчка: «Сообщение удалено».

Я сидел и смотрел на неё. Лера через коридор смотрела на меня.

— Что там?

— Ничего. Уже ничего.

Через десять секунд упало голосовое. Пять секунд, полоска короткая. Я нажал и поднёс к уху, чтобы не разбудить медведя. На фоне кто-то ритмично, нервно стучал костяшками по столу, потом прервался, глотнул, и Директор произнёс своим обычным тоном, нарочито бодрым, как менеджер на собрании в понедельник:

«Кротов, не спишь? Молодец. Протри пыль со стеллажа с крупами, там завал. И не заглядывай в подъёмник раньше гудка, там утренний сквозняк, для бронхов вредно. Работаем».

Я прослушал ещё раз. Стук костяшек по столу на фоне совпадал с тем, как стучали в сетку. Нет, не совпадал. Ритм другой. Просто у меня уже уши подстроились слышать один стук во всём.

— Директор, — сказал я Лере. — Пишет, что четвёртая ветка отрезана. Что Промтех перекрыл ствол мелом и поддон в шесть не пройдёт. Потом удалил и наговорил про пыль на крупах.

Лера медленно опустила фонарь на колени.

— Поддон в шесть. А это бензин.

— Солярка. А ещё молочка, хлеб на утро. Хлеб тётя Зина переживёт. Топливо для «Урала» у меня в канистре на полдня, ну на день, если генератор не гнать.

— А если не гнать?