— Картой? — спросила Кристина.

— Картой.

Она выдвинула из-под стойки терминал безнала, серый, потёртый, с треснувшим уголком экрана. Я достал карту. Посмотрел на неё. Посмотрел на экран, где горела сумма. Приложил.

Ощущение было такое, будто подписываю приговор. Не смертный, конечно. Административный. Штраф за то, что не додумался сначала спросить Сергуньку, что вообще за Штерн и почём.

Терминал пискнул. Экран мигнул, погас, зажёгся. Сумма пропала, вместо неё крутился кружок.

Кружился он долго. Кристина отпила из стаканчика. Лера смотрела на кружок с интересом, с каким смотрят на паутину без сквозняка.

— Он у вас всегда так? — спросил я.

— Сегодня всегда, — сказала Кристина.

Кружок крутился. Секунд тридцать, сорок. Потом терминал заскрежетал внутри, и из щели полез чек. Кристина оторвала его, посмотрела и перевернула ко мне.

«ОШИБКА 404. ГЕОЛОКАЦИЯ ТЕРМИНАЛА АННУЛИРОВАНА В ГОСРЕЕСТРЕ. ТРАНЗАКЦИЯ НЕВОЗМОЖНА».

Я прочитал два раза. А Кристина взяла и ударила по терминалу кулаком. Сверху, коротко, привычно, как бьют по автомату с газировкой. Терминал звякнул и перезагрузился.

— Опять эта чертовщина, — сказала она без выражения. — Третий раз за утро база падает. Как будто нашего здания на карте вообще нет. Ни адреса, ни ИНН, ничего. В восемь утра вбиваю, а система мне: объект не найден. Какой объект, я в нём сижу. Я на стуле в нём сижу, у меня тут стаканчик.

— Может, обновление, — сказал я.

— Может. — Она щёлкнула жвачкой. — Обновления у нас тут вообще каждый день. Вчера кабинет тридцать восемь был, сегодня нету. Позавчера сказали, лифт починили, а у нас нет лифта, два этажа. В понедельник пришло письмо, что мы теперь круглосуточные. Кто круглосуточный? Я до пяти. Палыч до восьми. Между пятью и восемью у нас тут, наверное, Штерн ваш принимает, а мне не докладывают.

Она сказала это и сама услышала. И на секунду опять сделала то лицо, с которым ищут ключи. Потом отвернулась к монитору.

Я прищурился. Интересные тут оговорочки по Фрейду пошли.

— Ща поднимется. Подождите. Он всегда поднимается, минуты две. Хотите, наличкой?

— Наличкой у меня только пятитысячные.

— Ой, ну кто ж вас так обидел.

Терминал мигнул и показал заставку. Кристина не глядя нажала кнопку, и на экране снова выползла сумма, пять девятьсот пятьдесят, и я ещё раз пережил её всем телом.

— Приложите. Может, со второго раза получится.

Я приложил. Кружок закрутился. Из коридора доносилось кап, кап, кап. Фина за моей спиной мурлыкала и, я был уверен, не сводила глаз со стопки буклетов, чтобы никто не тронул.

Терминал пискнул, и на этот раз пискнул нормально.

Кристина оторвала от рулона бумажку и протянула через стойку. Не талончик даже, а обрывок кассовой ленты. На нём она от руки, ногтями ловко зажав шариковую ручку, накорябала: «2 эт., каб. № 2, Терапия/Смотровая, после мужика с банкой».

— Электронная очередь у вас, я так понимаю, тоже за плесенью, — сказал я.

— Электронная очередь у нас с восемнадцатого года пишет «ожидайте», — ответила Кристина. — Люди ждали, ждали, потом стали спрашивать у меня. Теперь я и есть электронная очередь. Лестница за кулером, лифт не работает, в лифт не заходить.

— Почему?

— Потому что не работает.

Я взял бумажку. Лера взяла Фину за рукав, и мы отошли обратно к дивану. Фина, пока я болтал с Кристиной, успела повернуть все пять синих стульев строго параллельно плинтусу и теперь смотрела на них с удовольствием мастера.

Телефон на стойке зазвонил.

— «Био-Тест», добрый… Нет, талон на вчера недействителен, потому что вчера у нас не было приёма. Не было. Что значит вы были? — Ногти застучали. — Женщина, я не знаю, кто вам его выписал, у нас почерк один, мой.

Трубка легла. Мы сдвинулись к лестнице. Телефон зазвонил снова, и Кристина сдёрнула трубку так, будто хотела оторвать ей голову.

— Что? Кто? Да сколько же можно! Нет тут никакого Штерна, он в подвале… то есть подвал закрыт! Заколочен! Хватит слать сюда людей с ожогами третьей степени, у нас перекись кончилась ещё в среду!

Я остановился на первой ступеньке. Лера тоже. Мы посмотрели друг на друга, потом одновременно на Кристину. Кристина уже вбивала что-то в тетрадку и на нас не смотрела, а лицо у неё было спокойное, скучное. Никакого следа от того, что она секунду назад сказала.

— Ты слышала, — сказал я тихо.

— Слышала.

— «Он в подвале».

— Оговорка, — сказала Лера. Покрутила кольцо на большом пальце, туда и обратно. — Так бывает, когда Правило говорит забыть, а язык… Язык помнит, как оно в реале есть. Или наоборот. Пошли.

Лестница была узкая, ступени стёртые посередине, как у всех лестниц, по которым тридцать лет ходили одни и те же ноги. На площадке между этажами стояло пластиковое окно с открытой форточкой, и оттуда тянуло сырым воздухом и сигаретным дымом.

Фина шла между нами и мурлыкала свою босса-нову.

На площадке я притормозил. Фраза «забор биоматериала из вены» не давала мне покоя.

Я подтянул Леру за рукав к стенке, туда, где с лестницы нас не было видно, и сказал одними губами:

— У меня вопросец назрел.

— Давай.

— Медсестра берёт шприц и втыкает в Фину иглу. Дальше что?

Лера молчала секунды две. Потом сказала:

— Есть варианты.

— Озвучь.

— Первый: игла гнётся. Медсестра берёт вторую. Вторая гнётся, и медсестра зовёт врача.

— Второй?

— Второй: игла входит. И оттуда идёт не то, что должно идти…

— Третий?

— Третий сам додумай. Фина ещё не разобралась, кто тут свой, кто чужой, а рефлекс у неё быстрее, чем у нас разговор. В третьем варианте, Денис, медсестру впечатывают в стену.

Я представил медсестру в стене. Потом представил, как объясняю Кристине, что это надо провести по кассе как «сложный случай». Жабо-бухгалтер под рёбрами надул брюшко и посмотрел на меня с укором.

— Хорошо, — сказал я. — Что делаем?

— Объясним Фине, что стукать медперсонал не надо, они не со зла.

— Это план?

— Лучший из тех, у которых нет пункта «бежать».

Я повернулся к Фине. Она стояла у окна и смотрела в форточку, где виднелся дым, и ноздри у неё чуть шевелились.

Я тронул её за плечо. Она обернулась сразу, вся, как разворачивается башня танка, и уставилась на меня ясными голубыми глазами, готовая делать всё, что скажут.

Я аккуратно оттянул левую чашку наушников на палец, не больше, и наклонился к самому уху. Ухо было холодное, как стекло на балконе в ноябре.

— Фина. Сейчас пойдём к врачу. Он будет трогать и, возможно, даже слушать грудь. Потом будет вот это.

Я показал: сжал кулак, отогнул большой палец, выставил указательный как иглу и легонько кольнул себя в сгиб локтя. Потом показал на её локоть. Потом покачал головой и погрозил пальцем, как коту, когда он лезет на витрину.

— Не бить. Никого не бить. Это не враг. Так надо для работы. Поняла?

Фина смотрела мне в лицо. Потом перевела взгляд на свой локоть. Потом снова на меня и кивнула, серьёзно так.

— Не боишься уколов? — спросил я.

Она мотнула головой. Потом задрала рукав толстовки, согнула руку и показала мне бицепс. Тонкая девичья рука, бицепс размером с мандарин, вены голубые, кожа белая. Она показала его с такой гордостью, что Лера рядом издала звук, средний между смешком и вздохом.

— Храбрая, — сказал я и отпустил наушник. Он сел обратно с мягким чмоком.

— Она тебя поняла, — сказала Лера.

— Или решила, что мы будем драться с врачом, и она в первом ряду.

— Тоже вариант.

Внизу под окном, на бетонном козырьке над входом, курили двое. Я это понял по голосам, потому что видеть их с площадки было нельзя, только дым, который ползёт вверх и втягивается в форточку.