И повязка. Широкая, медицинская, из того бинта, что продают в рулонах, намотанная в несколько слоёв и надвинутая низко на брови, как бандана у байкера. Под тканью, точно по центру лба, что-то выпирало. Словно большая шишка или…

Или третий глаз во лбу.

Он моргнул. Обычными глазами, за линзами. И в тот же миг бугорок под повязкой дёрнулся. Синхронно, едва заметно, как дёргается веко. Моргнул ещё раз, глядя на Леру. Бугорок повторил.

Твою ж… Правило. Гость с третьим глазом во лбу. Не впускать, иначе Смерть.

Здесь не мой Магаз, правила здесь не работают, Терминал меня не видит, штраф мне не выпишут. Но осадочек остался, и я почувствовал, как поясница зачесалась знакомым, нехорошим зудом.

Лера рядом коснулась кулона. Я скосил глаза: по чёрному камню шла седина инея, уже не тонкая, а густая, как на бутылке из морозилки.

— Стойте, — сказал я и шагнул вперёд, перекрывая Леру. — Стойте, мы не из СЭС. Мы вообще не из этих. Нас Сергунька прислал. Из «Полночи». Он типа… типа как маяк включил, аварийный, с вашим адресом, с вашей фамилией, доктор Штерн, «Био-Тест», всё как в…

Я не договорил. Я увидел, как у него меняется цвет лица.

Сначала красным пошла шея, потом щёки, потом всё остальное, до самой повязки, и под ней бугорок дёрнулся так, что бинт съехал на миллиметр. Щипцы в его руках лязгнули. Он их не сжимал даже, они сами как-то захлопнулись. Да с таким звуком, будто сработал капкан, и зацепили косяк двери, за которой он стоял.

Губы щипцов откусили от деревянного косяка кусок размером с кулак. Щепки брызнули на пол.

— Сергунька⁈ — Это он уже не крикнул, а выдохнул, и голос у него сорвался в хрип. — Этот ублюдок кислотный⁈ Недорезанный патологоанатом⁈ Он вам адрес дал⁈ Мой адрес⁈ Да я его трубкой от флюорографа насквозь проткну, через рёбра… через всё, что у него там вместо рёбер!

— Доктор, мы просто…

— Вон отсюда, его шавки! Передайте этой твари, что ноги его здесь не будет! Ни его, ни его тряпок, ни его пластмассовых игрушек!

— Мы не шавки, — попробовала Лера из-за моей спины. — Он… он без сознания, он сам ничего не…

— Без сознания⁈ Он тридцать лет сознанием в принципе не пользуется, с тех пор, как ему первый раз в голову пришла идея!

Он пошёл на нас. Не побежал, а именно пошёл, тяжело, с щипцами наперевес, и я понял, что он собирается этими щипцами сделать с моей головой то же, что с косяком. Я отступил на шаг, толкая Леру за собой. Уже прикидывал, успею ли выхватить ручку, и что я вообще сделаю против полуметровых щипцов ножом в четыре сантиметра.

Не успел ничего. Фина вышла вперёд.

Она сделала это так же, как с замком. Просто шагнула, перехватила щипцы за середину, вынула их из рук Штерна одним движением, как вынимают из рук ребёнка ножницы, и отбросила в сторону. Они улетели в темноту коридора, лязгнули о трубу. Второй рукой она взяла его за горло. И подняла.

Штерн оторвался от пола сантиметров на двадцать. Ноги в резиновых сапогах забили по воздуху. Он захрипел, схватился обеими руками за её запястье, попробовал разжать. С тем же успехом можно было пытаться перекусить рельс.

Очки съехали ему на нос, бугорок под повязкой дёргался уже без остановки, и хрип у него был не испуганный, а возмущённый. Такой хрип, каким ругаются, когда нет слов.

— Фина, — сказал я. — Отпусти.

Она посмотрела на меня, уточняя.

— Отпусти, говорю. Он доктор. Докторов не душат… по крайней мере до того, как они выпишут справку.

Она разжала пальцы. Штерн рухнул на пол, на колени, схватился за горло, закашлялся.

Кашлял долго, с надрывом. Я уже начал думать, не перестаралась ли она. Но потом он поднял голову, поправил очки, и глаза за линзами были живые и злые, как у кота, которого облили из ведра.

— Ты, — он ткнул пальцем в Фину. Потом в меня. Потом в Леру, и палец у него дрожал от ярости. — Вы. Залезли. В закрытый подвал. Через замок. Сюда. Хрен знает кто, хрен знает откуда, в фартук мне чуть не влезли.

— Доктор…

— Штраф пять тысяч! Там написано! На двери! Крупными буквами, я сам писал, чтобы такие, как вы, читали! Пять тысяч, с каждого, и за косяк отдельно!

— Косяк вы сами, — заметила Лера.

— Косяк я сам, потому что вы! — Он поднялся, держась за стену, отряхнул фартук. Но без особого толка, такой фартук отряхнуть было невозможно. — И вот эта. Что это вообще? Откуда вы её взяли? Это он вам дал? Это его?

— Она моя стажёрка, — сказал я. — Недавно взяли на работу в магазин. Продукты двадцать четыре, Веретейский тупик.

— Стажёрка. — Он посмотрел на Фину. Та смотрела на него, слегка наклонив голову, с интересом, как на человека, который может ещё что-нибудь уронить и это придётся поднимать. — Стажёрка, которая мне чуть кадык не вынула. Хорошая у вас, значит, контора.

— Ночная.

— Оно и видно.

Он помолчал секунды две, потёр горло. Я надеялся, что на этом он выдохнется, но доктор Штерн показал, что недооценивать его не стоит.

— Сергунька, — произнёс он тихо, и это было хуже крика. — Он думает, я забыл? Он думает, тридцать лет прошло, и я забыл?

Мы с Лерой молчали. Фина мурлыкнула что-то себе под нос, две ноты, и тоже замолчала.

— Девяносто девятый год. Ноябрь. Он мне что сказал? Он мне поклялся, вот этим вот, — Штерн показал на свою ладонь, растопырив пальцы, — что это просто туша. Свиная. Для калибровки аппарата, чтобы плотность тканей выставить. Я спросил: Серёжа, почему у свиньи такая грудная клетка? А он мне: порода такая, венгерская. Венгерская!

— И что? — не выдержал я.

— А то, что она на третьи сутки встала. — Он сказал это ровно, глядя мне в лицо, как сообщают диагноз. — Встала, слезла со стола и ушла. Вместе с моим штативом. Штатив был из Германии, настоящий, а не это китайское… И автоклав. Что он в автоклаве оставил, а? Кто в автоклав заглянул первым? Кто потом за это отвечал перед комендантом общежития, где этот автоклав стоял? Я! Я отвечал! А он на следующий день пришёл в зелёном плаще, вот в этом своём, и спросил, есть ли у меня ещё кассеты!

Лера открыла рот и закрыла. Я, кажется, сделал то же самое, только медленнее.

— Нет, — сказал Штерн. Махнул рукой, будто отгонял от лица дым. — Нет уж. Я даже вспоминать не хочу. У меня от одного его имени сетчатка отслаивается, — он провел пальцами по повязке, по тому самому бугорку. — И что он оставил в конце лестницы в девяносто девятом, пусть сам и забирает. Я туда не спускался с тех пор и не спущусь.

Он развернулся и пошёл к свету в конце коридора, к гулу, шлёпая сапогами по бетону. На полпути остановился, не оборачиваясь.

— Щипцы мне поднимите. Они дороже вас троих вместе взятых.

Я посмотрел на Леру. Лера смотрела в темноту коридора, куда улетели щипцы. Лицо у неё было такое, будто она пыталась одновременно представить себе венгерскую свинью с человеческой грудной клеткой, идущую по ноябрьской Москве со штативом под мышкой, и не представлять этого ни за что.

— В конце лестницы, — проговорила она наконец. — Он сказал… Что там?

— Не знаю. И, судя по его лицу, узнавать за пять тысяч с каждого мне не хочется.

Фина уже ушла в темноту за щипцами. Я слышал, как она там подняла их, звякнула о трубу и, судя по звуку, что-то подкрутила в этой трубе.

…Фина вернулась из темноты раньше, чем я успел придумать, что делать дальше. Щипцы она несла одной рукой, за середину, как носят зонтик. Полметра железа, которое Штерн таскал с кряхтением и перехватом, у неё даже плечо не оттягивало.

А сам Штерн уже дошёл до двери в конце коридора и шагнул в свет. Сапоги зашлёпали дальше, внутри, и гул оттуда стал заметно громче.

Я прикинул расклад. Можно развернуться и уйти. Пять тысяч с носа он с нас всё равно не получит, не через суд же, а единственный свидетель взлома стоит рядом с его же щипцами и мурлычет босса-нову. Можно подняться наверх, отдать Кристине ещё четыре тысячи за анализ мочи на содержание плесени и вернуться в ларёк ни с чем. Или догнать мужика с третьим глазом, который только что обещал проткнуть нашего общего знакомого трубкой от флюорографа насквозь.