— Всё, — сказала она и швырнула шприц в лоток. — Хватит. У неё склероз вен тотальный, игла не идёт, кожа как подошва, мышцы одеревеневшие. Пусть в стационаре под УЗИ колют. Я себе руки ломать не нанималась.

— Понял, — сказал я.

И тут же, потому что не мог иначе, потому что жабо-бухгалтер уже стоял у меня под рёбрами с калькулятором и дрожал:

— А за забор крови тогда вычтете? Четыреста пятьдесят. Вы же не забрали.

Тамара медленно повернула голову.

— Услуга предоставлена. Расходный материал списан. Две системы, вон, в лотке лежат, посмотри, если хочешь. Иди к терапевту, пусть другое назначает. Бумажку я тебе напишу.

Жабо-бухгалтер лёг на пол и закрыл глаза лапками. Четыреста пятьдесят рублей ушли в лоток для отходов, и я даже не мог их оспорить, потому что она была права: расходник в лотке, услуга предоставлена.

Лера у двери молчала. Но лицо у неё было такое, что я понял: она сейчас тоже думает про краба. И про то, кто из нас двоих кому охрана.

— Давление и температуру всё равно снимем, — сказала Тамара. — Терапевт без этого карту не закроет.

Она достала из ящика бесконтактный термометр, белый пистолет с экранчиком, и поднесла к лбу Фины. Прямо под край шапки, туда, где под трикотажем лежали две гладкие чёрные шишки. Я напрягся.

Тамара нажала, термометр пикнул. На экранчике замигало синим: Lo.

— Что за… — Тамара посмотрела на прибор. Стукнула им по ладони, как стучат по пульту с севшими батарейками. Направила на своё запястье, нажала. Экранчик показал 36,6. — Работает.

Направила на Фину. Нажала.

Пистолет думал. Секунду, две, пять. Я успел посмотреть на свои часы, стрелка хронографа шла ровно, как ей и положено вопреки всему. На пятой секунде экранчик мигнул и выдал три горизонтальные чёрточки. Ошибка датчика.

Тамара положила термометр на стол. Посмотрела на Фину, которая всё ещё смотрела на затирку.

— Холодная она у вас, — сказала она. Не вопрос, а утверждение, для протокола.

— Кровообращение, — сказала Лера от двери. — Периферическое. Всегда такая.

— Я сказала молчать.

— Простите.

Тамара вздохнула и придвинула к себе бумажную карту. Ручка зависла. Она подумала и вписала: «35,4», а рядом, мелко, в скобках: «бесконтактн., погрешность». Потом ещё подумала и дописала: «руки холодные». Закрыла поле.

Поехали дальше.

Тонометр был автоматический, с чёрной манжетой на липучке. Она надела манжету на руку Фины выше локтя, затянула, нажала кнопку. Компрессор загудел, манжета начала надуваться.

Я смотрел на цифры. Сто двадцать. Сто шестьдесят. Обычно на ста шестидесяти он останавливается и начинает стравливать. Этот не останавливался. Двести. Компрессор гудел натужно, с подвыванием, как пылесос, в который засосало носок. Двести сорок. Манжета раздулась в тугой чёрный валик, а рука под ней осталась такой же тонкой и ровной, будто манжета обхватила не руку, а чугунную трубу.

На двухстах пятидесяти липучка не выдержала. Она расстегнулась с сухим треском, манжета развернулась, шлёпнула о клеёнку кушетки, и прибор издал длинный, тонкий, отчаянный писк. Так пищит электроника, когда ей больно.

Тамара выключила его молча. Также молча смотала манжету, убрала в ящик. Достала другой тонометр, старый, механический, с грушей и стрелкой в круглом циферблате, с стетоскопом на резиновых трубках. Такие лежат в каждом кабинете на случай, когда новые сдаются.

Она накачала грушу вручную, сколько смогла, сунула мембрану стетоскопа под манжету в сгиб локтя и вставила в уши оливы. Начала стравливать. Слушала.

Стало тихо.

Я не сразу понял, насколько. Стерилизатор в углу перестал гудеть, наверно, цикл кончился. За дверью не шаркали. Только за окном с козырька капало, редко, тяжело, по подоконнику снаружи. Кап. Пауза. Кап.

Тамара слушала. Секунда. Три. Десять. Стрелка на циферблате сползала вниз, сто сорок, сто, восемьдесят, и ничего. Лицо у Тамары менялось. Не пугалось, нет, медсестра за свою карьеру многое повидала. Оно хмурилось, как хмурится человек, у которого не сходится столбик цифр.

Она сдвинула мембрану на сантиметр. Прижала плотнее. Стрелка сползла к шестидесяти.

Кап. Пауза.

И тут из трубок раздался удар.

Я его услышал. Не через стетоскоп, я стоял в шаге. Через воздух, через Тамару, через её руки на мембране. Один удар. Глухой, низкий, долгий, без всякого «тук», без всякого ритма. Так звучит, когда в подвале, на два этажа под тобой, кто-то уронил мешок с цементом. ТУМ. И всё. Тишина обратно. Кап.

Тамара вздрогнула. Не сильно, плечами, но я видел. Она быстро вытащила оливы из ушей и сдёрнула стетоскоп с руки Фины так, будто он нагрелся.

— Брадикардия, — сказала она куда-то в карту, не поднимая глаз. — Страшная брадикардия у девочки. Спортсменка, что ли?

— Штангистка, — сказал я, не подумав, — и веганка.

Лера у двери кашлянула.

— Ну вот, — Тамара кивнула с облегчением, будто нашла всему наконец объяснение. Ручка заскребла по карте. — Девяносто на шестьдесят пишу. Пульс… — она подумала, — сорок восемь. Кофе ей надо пить, братец кролик. С сахаром, каждое утро. И к терапевту, пусть на стационар направляет, я тут больше ничего не сделаю.

Она вырвала бланк, шлёпнула его мне в ладонь и повернулась к своим журналам. Спина у неё была прямая и очень занятая. Такая спина бывает у человека, который решил не помнить того, что услышал, и уже приступил.

Фина встала с табурета, когда я потянул её за рукав. Раскатанный рукав толстовки сполз обратно на белую руку.

Проходя мимо раковины, Фина на секунду задержалась у кафельной стены, посмотрела на щербатую затирку, потянулась было пальцем. Но я мягко надавил ей на плечо, на тот стальной трос под тканью, и она послушно пошла дальше.

В коридоре Лера дождалась, пока дверь закроется, и сказала тихо:

— Ты слышал.

— Ну.

— Один удар.

— Агась. Как из подвала.

— Это не пульс, Денис. Вот что угодно, но не пульс. Как если бы у неё внутри что-то повернулось. Один раз. И снова легло.

Я сунул бланк в карман. Пальцы наткнулись на пробирку. Холодную. Она не нагрелась за всё это время у меня в кармане, хотя карман у меня, вроде, тёплый.

— Штангистка-веганка, — сказала Лера. — Серьёзно? Ничего лучше не придумал?

— А что надо было? Пловчиха-праноедка?

— Что угодно, кроме того, что ближе к правде.

Фина стояла между нами, мурлыкала любимую мелодию и смотрела на репродукцию с берёзами, которая теперь висела ровно. По её лицу было видно, что хотя бы это в мире сегодня на месте.

Мы отошли от двери шагов на пять, не больше. Я уже прикидывал, где в этом коридоре кабинет УЗИ и сколько там сдерут за одну зону, когда дверь процедурной открылась у нас за спиной.

— Молодые люди.

Тамара стояла в проёме с бланком в одной руке и ручкой в другой. Лицо у неё было такое, будто она сама себе не рада.

— Мазок из зева не взяли. Терапевт назначил, у меня в листе стоит галочка, а материала нет. Возвращайтесь.

Лера посмотрела на меня. Я посмотрел на Фину. Фина смотрела на берёзы и мурлыкала, ей было хорошо.

— А можно без мазка? — спросил я. — Мы как-нибудь в другой раз. Или в другой жизни.

— Можно. Тогда я пишу «отказ от процедуры», и ваш терапевт разворачивает вас обратно к себе, и вы платите за повторную консультацию. Хотите?

Жаба внутри меня приподняла голову с пола, услышала слово «повторную» и легла обратно, но уже лицом к стене.

— Идём, — сказала Лера тихо. — Это ватная палочка. Что может пойти не так с ватной палочкой?

— Ты видела, что стало с иглой.

— Палочка мягкая.

— Палочку держат пальцами. Пальцы, Лер.

Она не ответила, и мы пошли обратно.

В кабинете всё было по-прежнему. Тамара уже достала из коробки длинную пробирку с крышкой и запаянный пакет с палочкой. Разорвала, вытащила. Палочка была сантиметров пятнадцать, с белым пушистым наконечником, и выглядела до смешного беззащитно.