Логика была так себе. Но пирожки были хорошие. Я теперь капиталист, могу себе позволить, и вообще пора менять мышление.

Фина ела аккуратно. Хлеб она выровняла по краю тарелки, салфетку сложила вдвое, потом ещё раз вдвое, потом посмотрела на солонку в центре стола и очень тихо, почти незаметно подвинула её на полсантиметра ближе к себе. Я сделал вид, что не видел.

Лера ковыряла салат.

— Ну, — сказала она. — Рассказывай.

Я не стал спрашивать, что. Лера у нас сама проницательность, от нее что-то скрыть не реально.

— Он говорил мне на ухо, — сказал я. — Про нитки, про тарелки что-то бухтел. Что надо допить и дочитать. А потом сказал, что в третьей подсобке стена греется не просто так. Что в три тридцать три Магазин обновляется, и Дверь становится доступна.

Лера медленно положила вилку. Пальцы сами ушли к кулону.

— Он сказал «Дверь» с большой буквы?

— Я не знаю, как шепчут с большой буквы. Но было похоже на то.

Она помолчала. Фина доела первый пирожок и очень осторожно, глядя на меня, взяла второй.

— Третья подсобка, — сказала Лера, — это та, о которой я думаю?

— Да. Там где Влад предположительно обитал и которая у нас вроде как архивирована Магазином.

Я открыл рот, чтобы добавить что-нибудь умное, и в этот момент батарея у стены дрогнула.

Не загудела. Именно дрогнула, коротко, как будто кто-то стукнул по ней с той стороны. Потом ещё раз. Потом из её рёбер пошёл звук, дребезжащий, в ритме, который я знал наизусть.

Рингтон. Мой рингтон, на телефоне, который лежал на столе экраном вверх. Я посмотрел на часы на руке. До пяти вечера было ещё полно времени.

Телефон дребезжал, и батарея дребезжала с ним в унисон, и я готов был поклясться, что звук шёл не из динамика, а из чугуна.

На экране: «Директор_24». Как я и ожидал.

Лера посмотрела на батарею, потом на телефон, потом на меня. Фина перестала жевать.

Я снял трубку.

— Кротов, добрый вечер.

Голос был вальяжный. Не быстрый, как обычно, а ленивый, с паузами, как у человека, который сидит в кресле и никуда не спешит. На фоне чирикала птица. Потом звякнула ложка о фарфор.

— Добрый, — сказал я. — Вы знаете, что у вас рингтон через батарею идёт?

— У вас в здании старая разводка, — сказал Директор. — Чугун резонирует. Физика восьмого класса. Поздравляю с жилплощадью, кстати.

Я не говорил ему про жилплощадь… опять подслушивает, зараза. Как? Через телефон что ли? Других идей у меня не было.

Лера приподняла бровь. Я показал ей ладонью: потом.

— Спасибо.

— Теперь у тебя есть, что терять. Это дисциплинирует. А теперь к делу, пока ты не доел свой борщ.

Я посмотрел на борщ. Потом на окно. На улице было темно, и никаких камер я там не видел, но это ничего не значило.

Хоть динамик выруби и камеру заклей… но и то не факт, что поможет. Особенно если Директор подслушивает через неведомое Правило.

— Слушаю.

— Логистика восстановлена, товары уже прибыли на склад. Но с сегодняшней ночи вводится эмбарго. — Он произнёс слово с удовольствием, как будто давно хотел его использовать. — Никаких отгрузок субъектам категории «Особняк» и субъектам категории «Промтех». Ни соли, ни сигарет, ни тушёнки. Не говоря уж про товары из Нижнего ящика. Даже спичек не пробивать. Из-за их конфликта баба Маша осталась без батона, а мы неуважение к нашим постоянным клиентам не прощаем. Пока они воюют, пусть обеспечивают себя сами.

Я помолчал, считая.

— Это же два самых платёжеспособных сегмента, — сказал я. — Это процентов двадцать ночной маржи. Может, больше.

— Двадцать три, — сказал Директор. — Я смотрел.

— И вы хотите, чтобы я им отказывал.

— Кротов — Ложка снова звякнула. — Продать может любой дурак. Продать тому, у кого есть деньги, может вообще кто угодно, для этого не нужен ты, достаточно автомата с газировкой. А вот не продать тому, у кого есть деньги, когда он стоит у окошка и трясёт кошельком, и всё внутри тебя кричит, что это пятнадцать процентов, это навык. Это твоя ключевая компетенция на эту ночь. Считай это тренингом. Бесплатным, между прочим, за счет организации.

— А если они будут очень просить?

— Особенно если будут очень просить. Чем вежливее просят, тем твёрже отказываешь. Ты же продавец, Кротов, ты знаешь, что самые страшные покупатели это не те, которые орут, а те, которые говорят «ну пожалуйста» и смотрят в глаза. Жалобно-жалобно так.

Я подумал про Шамхат и её манеру стоять у окошка так, будто окошко ей что-то должно. Про Профессора я не думал, потому что Профессора я ни разу не видел и не рвался.

— Как я их отличу? — спросил я. — У них на лбу не написано. Тот же Промтех. Ко мне мужики с завода ходят, в спецовках. Кто из них человек, а кто… субъект под санкциями?

— К ночной смене Правила обновятся. Будет раздел. Прочитаешь. Ты же читаешь инструкции, в отличие от некоторых. — Пауза. Малиновка выдала трель. — И ещё, Кротов. Это не обсуждается с клиентами. Ты не говоришь «мне запретили». Ты говоришь «нет в наличии». Ещё можешь сказать «ремонт» или «технический перерыв». Не говорим причину, потому что причина это информация, а информацию мы не раздаём бесплатно.

Я кивнул, вспомнил, что он меня не видит (но это не точно), и сказал «понял».

— Можно вопрос?

— Один.

Я посмотрел на Леру. Она едва заметно мотнула головой. Не говори. Я и не собирался говорить. Но проверить хотелось.

— Стена в коридоре, она тёплая. Это нормально?

Пауза была чуть длиннее, чем нужно. На полсекунды. Может, мне показалось.

— Там кабель идет, Кротов, к генератору, соединяет с городской сетью, — сказал Директор тем же ленивым голосом. — Он и греет стену. Это теплопередача. Трогать не рекомендую, сам понимаешь, ток не соблюдает регламент, а только законы физики. Всё, работаем, Правила вечером.

Гудки. Батарея у стены ещё секунду дребезжала и потом затихла.

Я положил телефон экраном вниз.

— Теплопередача, — сказала Лера.

— Физика восьмого класса, — сказал я. — Он так всегда.

— Он ответил сразу про стену. Не спросил, какая стена, какая подсобка, что тебя беспокоит. Он знал, о чём ты.

— Он всегда всё знает.

— Да. — Она посмотрела на батарею. — Но обычно он при этом быстрее говорит.

Фина доела второй пирожок, аккуратно собрала крошки со стола в ладонь и ссыпала в тарелку. Потом развернула тарелку так, чтобы рисунок на ободке смотрел на меня. Я не знал, что это значит, но в этом был свой стиль.