Восемь ноль две. Строительный открыт уже час. Заправка через сквер. Я вскипятил чайник, взял с полки два бумажных стаканчика, налил один себе, один поставил на прилавок рядом с сканвордом. Зина что-то благодарственно пробухтела.

За стекломоем, на верхней полке, банка тихонько звякнула, один раз, и затихла.

Держится. Молодец, Толик.

Собравшись, я решил быстро сгонять и за дополнительной соляркой и за наушниками для Фины. Если ничего не случится, обернусь быстро, девчонки даже проснуться не успеют.

Вернулся я в восемь сорок девять, и первое, что увидел, открыв дверь, был одуванчик Зины над сканвордом. Она не обернулась.

— Баба Маша приходила. Ушла с сухарями. Ругалась, — сказала она, не взглянув на меня. — Надеюсь, Директору хоть чуть-чуть стыдно.

— Не штыдно, — прошамкал я. Говорить было трудно, потому что в зубах я кое-что держал.

— Да, — согласилась Зина.

В руках у меня были две канистры, тяжёлые, литров по десять, они оттягивали плечи до самой поясницы, и поясница отвечала. В зубах, за ручку пакета, я держал пакет из строительного. Наушники были внутри. Зелёные, пластиковые, «для работы с перфоратором», четыреста тридцать рублей. Продавец посмотрел на меня как на человека, который в девять утра покупает защиту от шума с таким лицом, будто от этого зависит жизнь.

В целом, он не ошибся.

— Шинаиша Шешшовна, я на шклаш, — сказал я, не выпуская пакет.

— Проходи, — ответила Зина сканворду. — Восемь букв, «то, что приходит после ночи». Не «утро», длинно.

— Шохмелье.

Она подумала, посчитала клеточки пальцем, вписала.

Канистры я оставил у двери генераторной, до «Урала» руки уже не поднимались, потом. Пакет прихватил с собой, подошёл к подсобке и приоткрыл дверь на палец.

Картина маслом. Я такое точно уже видел… в учебнике по физике, в главе про теплообмен. Когда из системы убирают центральный источник тепла, оставшиеся тела притягиваются друг к другу, и никто не спрашивает у тел, хотят ли они.

Фина лежала на боку, лицом к двери, и одна её рука по-хозяйски лежала у Леры на талии. Не сжимала, просто лежала, как лежит рука человека, который спит дома и знает, что никуда не надо. Нос она уткнула Лере куда-то в ключицу, в ворот водолазки, и дышала туда.

Лера свернулась калачиком, подтянула колени, закинула ногу в гриндерсе прямо Фине на бедро и сопела ей в макушку, между шишек. Пряди, тёмные с пепельными, рассыпались по подушке, той самой, которую я подсунул вместо себя. Моё худи лежало где-то между ними, и Лера держала его за рукав.

А Котя устроился сверху. Ровно между лопатками, на стыке двух тел, на пригретом кулоне, в позе батона. Жмурился и тарахтел.

Когда я открыл дверь, он поднял голову и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, и я вдруг понял, что это одобрение. Зам оценил инициативу подчинённого. Ушёл сам, подложил замену, распределил ресурсы. Молодец.

Я снял с полки эмалированную кружку, достал из кармана ручку-мультитул и стукнул по кружке три раза, не сильно. Металл о металл, звонко, как трамвай на стрелке.

— Подъём, спящие красавицы, — сказал я. — Магазин перешёл на баланс тёти Зины. Мы тут больше не отвечаем ни за что.

Лера открыла глаза.

Первые две секунды у неё в голове, я это видел по лицу, шёл обычный утренний процесс: где я, кто я, что это за потолок, почему холодно. На третьей секунде она сфокусировалась на том, куда упирается её нос. На двух чёрных костяных шишках в двух сантиметрах от лица. На руке, которая лежит у неё на талии и весит как гантеля. И вся «ледяная королева группы», пафос альтушки и взгляд сквозь человека, слетело с неё в один момент, как капюшон на ветру.

Она пискнула. Тихо, придушенно, как будто пискнула не сама, а кто-то за неё. Дёрнула ногу с Фины, нога запуталась в пледе, плед потянул за собой подушку, подушка поехала. Лера отползла к краю матраса, не отрывая глаз от Фины, и там села, вжавшись лопатками в стену. Кожанка съехала с одного плеча, она натянула её обратно, потом ещё раз натянула, хотя уже было нормально, и начала крутить серебряное кольцо на большом пальце с такой скоростью, будто хотела стереть его до заготовки. Щёки пошли красным.

— Что, — сказала она. Не вопрос. — Что это было.

— Сон, — предположил я. — Классический.

Фина села медленно, как садятся дети, которых разбудили в садике. Хлопнула ресницами, посмотрела на Леру, потом на меня в дверях. Голова у неё склонилась набок градусов на сорок пять и там осталась. Ни стыда, ни удивления, ничего. Ей просто было тепло, а стало холодно, и она пыталась понять, почему тёплое отползло.

«Тепло ушло», — прочитал я в ее глазах.

— Бывает, — сказал я.

Котя, оставшийся без обеих лежанок разом, издал долгое, возмущённое «мя-а-ау», в котором было всё моё утро, спрыгнул на пол, потянулся, вытянув зад к потолку, и ушёл мне между ног в зал, где его, по записке, уже покормили.

Лера медленно повернула голову ко мне. Румянец не сходил, но взгляд возвращался.

— А ты где был? — прищурилась она.

— Тут. Спал.

— Где тут.

— Ну вот тут. — Я показал ручкой в сторону потолка, не уточняя, где именно. — Вы заняли лучшие места, я лёг с краю, проснулся по таймеру, пошёл за наушниками и солярой. Всё как в договоре, пятнадцать минут сна, по факту вышло пятьдесят. Кто первый вырубился, того и матрас.

Она смотрела на меня секунды три. Я знал этот взгляд. Так она смотрела на однокурсников, которые говорили преподам «вопросов по теме нет», а сами по факту ничего не понимали. Я стоял в дверях с честным взглядом человека из ритейла и пакетом в зубах… ладно, пакет давно к стене поставил.

Вроде сработало. Вроде.

— У тебя худи, — сказала она.

— Что худи.

— В смысле, оно у меня. — Она посмотрела на скрученный жгут у себя в руке, разжала пальцы. Худи упало на матрац. — Почему оно у меня.

Да блин, мастерица же она неудобные вопросы задавать.

— Понятия не имею. Ты его, наверно, во сне забрала, замёрзла. Оставь, мне не жалко. Ну, на время.

Лера подобрала худи двумя пальцами, как вещдок, и молча положила на тумбочку. Кольцо крутить не перестала.

Фина всё это время смотрела на нас с наклонённой головой и в какой-то момент выпрямила её, потому что, кажется, что-то посчитала.

— Держи, — сказал я и достал наушники. Зелёные, дурацкие, с чёрной дугой. — Надеваешь на уши, ходишь в них весь день, пока Зина в зале. Слышишь только то, что я тебе скажу вот так, близко. — Я показал, приблизив ладонь к её уху. — Всё остальное не слышишь. Особенно всё остальное.

Фина взяла наушники, покрутила, приложила дужку к рогу, к одной шишке, к другой, пытаясь понять, куда они садятся. Я помог, чуть отогнул дугу, шишки уместились под чашки, вошли плотно, будто их так и конструировали. Она сидела в зелёных строительных наушниках, в моей старой футболке, с фарфоровыми глазами и медленно улыбалась, потому что мир внутри чашек стал тихим и, наверно, приятным.

— Не слышишь? — уточнил я.

Она покачала головой.

— Отлично.

Лера хмыкнула, коротко, и по этому хмыку я понял, что она в порядке. Или что делает вид. С ней это одно и то же.

Дальше надо было распланировать день. На повестке у нас стоял поход в клинику.

Такси решили не брать. До «Био-Теста», Второй Промышленный проезд, дом четыре, было двадцать пять минут ногами. Через пустырь, вдоль гаражей, потом через дырку в заборе, которую знали все, кто когда-нибудь тащил металл в промзону.

Сергунька пока нам недоступен, а когда появится, неизвестно. Так что работаем с тем, что есть.

Вдруг в этом «Био-Тесте» нам подскажут, что делать с Финой и ее странной нелюбовью к овощу на букву К?

И потом, нам с Лерой нужен был воздух. Холодный, много. Я дышал магазином всю ночь, и в лёгких стояли серой сожжённый Подражатель, приторный плюшевый дух медведя Пуговки и, поверх всего, ржавчина и ил с языка, квас в три тридцать четыре. Про квас я старался не думать. Мысль о том, что тень может повернуть голову ещё раз, я упаковал и положил на полку рядом с Толиком, до вечера. Приму сегодня вовремя, в три тридцать три ровно, буду стоять у Нижнего ящика с двух, как часовой. Может, сложится. Может, ничего и не было, кроме кашля и света под неудачным углом.